0

«Добрые дела»

Вовремя умереть… Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без Любви

Всем нам, завтрашним старикам, посвящается…
Отец Александр Дьяченко

Читать далее…

Где-то в начале 90-х, на святочной неделе наш неугомонный отец Нифонт предложил нам, клирошанам, сделать доброе дело. Он так интригующе посмотрел в нашу сторону, что я предположил: "Сейчас скажет дрова ему порубить"! Увы, рождённый ползать, — не может воспарить в мыслях выше рубки дров или разгрузки кирпича…

— У вас есть замечательная возможность побывать в доме для престарелых и поздравить его обитателей с Рождеством! Так что, настраивайтесь, в воскресенье после службы мы выступаем перед ветеранами!

Вот, чем мне всегда нравился отец игумен, так это своей непредсказуемостью и безапелляционностью. Но у всех на святочное воскресенье уже имелись свои планы, и менять их даже на такое замечательное мероприятие, никому не хотелось… Народ задумался…

Конечно, мы понимали, что батюшка предлагает хорошее дело, но…
— А что, если, — спасительная мысль озарила одну из наших девочек, — мы вместо себя попросим выступить народный хор?
Во-первых, среди них есть наши прихожане,
а во-вторых, они никогда не отказываются выступать на новых площадках!

Отец Нифонт вздохнул и согласился. Я поехал вместе с ним.

В назначенный час мы уже входили в N-ский дом ветеранов. Дом показался мне совсем неуютным и старым. Деревянные стены, выкрашенные серой краской, маленькие окошки и сиротский запах кислой капусты, такой привычный для общепита… Нас провели в небольшой зальчик, это было скорее такое расширение в общем коридоре, какие обычно бывают в детских садиках. В зальчике стояла ёлочка, украшенная самодельными игрушками.
— Вот, — зычно произнесла заведующая, указывая рукой на игрушки, — творчество наших обитателей.

Пока народники облачались в свои костюмы и кокошники, — в зал стали подтягиваться творцы ёлочных украшений. Здесь были и старички, и старушки. Я прикинул: где-то, человек пятьдесят…

Помню, смотрел по телевизору сюжет о таком доме, где на встречу с артистами спешили радостные степенные обитатели в опрятных одеждах с медалями и ветеранскими значками…

Наши хозяева были одеты не по-праздничному. Один дедушка, тот вообще сидел, завернувшись в старую рыжую солдатскую шинель. Лица некоторых стариков явно свидетельствовали об их тёмном прошлом, а, руки, исколотые наколками, это только подтверждали.

Сперва батюшка что-то говорил о святках, но говорит он быстро, слова у него за мыслями не поспевают. Поэтому он их только обозначает и спешит вслед новым. Когда его слушаешь, то складывается впечатление, будто он читает вам конспект чьей-то лекции…

Потом пели народники, очень душевно пели — под сопровождение баяна и двух балалаек. Самодеятельные артисты раскланивались после каждой песни, но публика сидела, словно не догадываясь, что артистов необходимо поддерживать, если уж, не овациями, то, хотя бы вежливыми хлопками в ладоши.

Народ безмолвствовал, и от этого становилось не по себе, да ещё этот запах капусты. Всё больше хотелось побыстрее уйти, но программа — есть программа. Кроме концерта, мы привезли с собой гуманитарку для самого дома престарелых, ну там, пару мешков крупы, соевое масло в пятилитровых банках, сахар и что-то ещё… А непосредственно для того, чтобы угостить ветеранов, и чтобы им запомнился наш праздничный концерт, отец Нифонт расстарался и раздобыл через спонсоров три литра красной икры. Прикупили мы еще десятка три белых батонов и сливочного масла. Тогда с едой было трудно, бутерброды с красной икрой и для меня, человека работающего, казались чем-то уже хорошо забытым, а тем более для этих стариков.

Как только мы стали выкладывать здесь же на столе рядом с ёлкой наши батоны, среди зрителей началось заметное оживление. Некоторые даже встали в рост и как завороженные смотрели на еду. Ещё бы, думаю, бутерброды с красной икрой, — это вам даже не с селёдкой. Молодчина батюшка, такой дефицит раздобыл!

Вдруг робкий голос: — Это всё для нас?
— Да, конечно, — отвечает одна из хористок, наша прихожанка.

Она уже взяла в руки нож, собираясь нарезать батоны, как вдруг старики сами пошли к столу. Они протягивали руки к белому хлебу, и одновременно смотрели нам в глаза, как та собака, которую приманили косточкой, она хочет взять, но боится удара "в нагрузку"…

А их никто не бил, и поэтому они сперва робко, а потом и совсем бойко, расхватали весь хлеб, что мы привезли. Кто-то сразу откусывал по кусочку и ел, а те, что без зубов взламывали корочку и доставали мякиш.

— Что же вы делаете?! — закричала наша хористка, — мы же хотели наделать вам бутербродов с икрой?

На икру и на масло эти люди даже не смотрели, но зато поняли, что хлеб у них сейчас могут отобрать. Кто-то прятал его в одежде, а тот дед в солдатской шинели сунул недоеденную булку под матрас и лёг на него. Наши хористы стояли и смотрели, некоторые плакали…

Когда мы уже садились в наш пазик, из дверей интерната вышел солдатский дед, из кармана его шинели торчал недоеденный батон:
— Спасибо вам, миленькие.

Я не удержался от вопроса:
— Отец, ты что всё в шинель кутаешься, и почему в шинель, тебе одеть больше нечего?

Старик распахнулся, и мы в ужасе отпрянули, под шинелью ничего не было.

Оказывается в этом доме, кроме домашних стариков, доживали свой век и бывшие зеки, они всю жизнь просидели по зонам, а состарившись, осели в N-ском доме. Уголовники, сбившись в стаю, утвердили здесь свои порядки, отбирая у обитателей интерната и ту малость, что доставалось им после администрации и кухонных работников. Такая вот "дедовщина", в полном смысле этого слова!

Возвращаясь домой, в этом же автобусе я познакомился и разговорился с Антониной Петровной, одной из хористок. Слушал её и думал:

Какие они замечательные, это поколение наших пап и мам. Пережили войну, голод, страну возродили и никогда не опускали рук, всегда старались жить коллективом. Собирались на праздники, любили ходить на демонстрации, вернее на то, что следовало за прохождением в колоннах.
Слушайте, им не нужен был телевизор… Ведь они любили — и так умели петь за столом! И могли лестничной площадкой, или коммунальной квартирой — вместе встречать Новый год…

Антонина с мужем много лет отработали на севере, заработали северные надбавки к пенсии. Её сын, уже далеко не мальчик, недавно женился на москвичке, и у неё наконец-то появился внук. Тоня с мужем Лёней жили хорошо, можно сказать, душа в душу. Тоже характеристика, Лёня был большой любитель выпить. Но что характерно, пил только тогда, когда сделает все дела по дому и по хозяйству. У них с Антониной кроме квартиры в посёлке, был ещё и дом в деревне с сорока сотками земли. Так вот, у Лёни всё должно было быть разложено по местам, прибито, прикручено, и уже только после всех дел он мог позволить себе «напиться в дым». Выпьет, и на боковую, — никогда не скандалил, не дрался! Правильный был мужик.

— Чтобы мы без грибов, или каких там ягод остались? — потом уже, после его кончины, мне Антонина рассказывала. — Да никогда! Всегда пойдёт по-раньше, соберёт грибочков. Я ещё сплю, а он уже картошки начистит, нажарит… Не муж был, а золото, таких сейчас уже нет.

Одно угнетало мою собеседницу и отравляло жизнь, это её болезнь. Страдала она, и уже много лет, сахарным диабетом.
— Так порой захочется сладенького, настоящего, не заменителя этого. Смотрю, как люди конфетки едят, слюнки текут, а уж как за торт примутся, так хоть из-за стола беги. Когда сын с невесткой и внуком приезжают, мы с Лёней всегда стол готовим. Я Наполеон пеку, и хоть самой нельзя, а люблю смотреть, как люди моё печево едят.

Хорошо, когда в семье любят друг друга и живут чинно, а сегодня посмотрела — какая беда! Как же страшно быть оставленной детьми и жить вот в таком доме, пропахшем запахом кислой капусты. Не приведи Бог, чем так жить, лучше поскорее помереть. Надеюсь, со мной такого не случится.

Больше мы с Петровной не виделись, женщина она была нецерковная, в храм не ходила. Поэтому следующая наша встреча случилась только через несколько лет. К тому времени я уже стал священником, служил у себя в деревне, и она к нам пришла. Стоит, мнётся, словно, виновата в чём.

— Батюшка, я тебя помню, мы с тобой в N-ский дом для стариков ездили. А ты меня помнишь, я Тоня, ещё про сына своего тебе рассказывала и про внучка Серёжку? Батюшка, беда у меня, сыночек мой сгорел. Они с женой на даче у себя гуляли, гостей было полно. Он выпил немного и пошёл в дом отдохнуть, а дом деревянный. Он возьми да загорись, и сгорел мой родненький. И всё это белым днём, говорят, дерево в момент занялось, ничего не могли поделать. Меня с ними не было! Я бы и в огонь пошла, но спасла бы…

После смерти сына Антонина стала нашей прихожанкой, старалась всё делать, как положено, свечи ставит, чуть ли не на всех службах стоит, исповедоваться начала, причащаться.

— Мне нужно помочь сыночку моему, ему там сейчас плохо. Раньше-то я за него не молилась, так сейчас буду. И дома молитвы читаю, молюсь и засыпаю на коленях, ничего я в них не понимаю, батюшка, но верю, что это ему помогает!

Прошло ещё года два и настало время уже Лёне уходить в лучший мир. Хотела она меня домой к умирающему пригласить, да тот отказался:
— Не ходил я в церковь, чего ж мне в последние дни-то врать. Уж прожил без Бога, значит и прожил. Особо-то я не грешил. Тебе, мать, не изменял, даже и в мыслях не было, пить — пил, но из дому никогда не тащил, пил только на калымные. Мне себя упрекать особо не в чем, значит и Он, если есть, — меня не упрекнёт…

Плачет Антонина: — Лёнь, где хоронить тебя станем, лечь-то, где думаешь? Подумал старый сантехник и ответил:
— Как где, Тоня? В Москве, на Красной площади. Там давно уже для меня мавзолей построен, вы только Е на Ё переправьте и хороните!

— Последние минуты, батюшка, а никакой серьёзности, так со смешком и помер!

Пока суетилась женщина с похоронами, тело супруга продолжало лежать в деревенском доме. И, вот словно рок, какой! В этот же день загорается соседский дом и горит, да так, что всё трещит кругом. Между домами, аккурат посередине, стояла большая ёлка. И эта ёлка вспыхнула, словно свеча, а от неё, она же высоченная, огонь полетел на крышу. Видит Антонина такую беду, а поделать ничего не может, не вытащить ей самой покойника из дому, нет сил, и рядом никого…

Что делать? Помогай Господи! Может сыночка своего вспомнила, но взяла икону, "Неопалимую купину", и встала между горящей елью и домом. Икону навстречу огню выставила и кричит:
— Помоги, Господи, хоть Лёню не в закрытом гробу хоронить! Одежда на ней от огня истлела и рассыпалась, а икона и сама она не пострадали. Защитила дом от огня, вымолила!

С того дня не стало у Тони ни мужа, ни сына, Господь потихоньку прибрал и других ровесников. Молодёжь, та не в счёт, молодым старики не интересны…

Одна только радость и осталась — внучёк, Серёженька. Стала бабка просить невестку:
— Ты давала бы мне его иногда, ну, хоть на пару деньков. Я на него насмотрюсь, а потом тебе же в Москву и отвезу.

А соседям жалуется: — Поздний ребёнок, не нужен он мамке, у неё уже самой внуки пошли. От мальчишки дорогими игрушками откупается, даже в дневнике учителя пишут: "Мама, не нужно покупать ребёнку такие дорогие телефоны, ему ваше внимание необходимо".
Так кто же о нём ещё, кроме бабки-то родной позаботится?

Стала Антонина и в Москву наведываться, пыталась помогать невестке в воспитании малолетнего сына. Но что-то в их отношениях не заладилось, и та прекратила принимать у себя свекровь, и даже потом, приезжая в наши места, навещая друзей и знакомых, старалась не видеться с бабушкой.

А маленький Серёжка тайком от матери спешил к беззаветно любящей его старушке…

Время шло, мальчик подрастал, и его уже не стало так тянуть к бабушке, начался период подражания старшим пацанам. Мальчику требовалось в воспитании мужское начало, а отца у него не было. Вот и стал он тянуться к ребятам, а те смеялись над его привязанностью к бабушке, мол, не по-мужски это. И уже внучок стал сторониться бабу Тоню. А она страдала, звонила им на московский телефон в надежде, что трубку поднимет мальчик и ей удастся, если не поговорить, так хотя бы услышать его голос!

Вот в эти самые годы, не знаю, по всей ли стране, или только в нашей, забытой Богом деревне, диабетикам прекратили безплатную выдачу инсулина. Здесь-то Антонина и присела со своей пенсией. А лекарство ещё и добыть нужно. В такие-то годы побегай по аптекам, а это не аспирин, его в день по нескольку раз колют. Стала она пенсию словно пасьянс раскладывать, а с новыми расходами ничего не выходит, не пенсия, а тришкин кафтан.

Мы, узнав о её бедственном положении, предложили помощь, но женщина отказалась:
— У тебя, батюшка, церковь-то на себя не похожа, ни кровли путной нет, ни дверей, стану я на себя крохи твои перетягивать. Не сердись, но помощи твоей не возьму, не привыкла я быть людям в тягость!

И тут меня осенило:
— Петровна, так у тебя же дом в деревне и земли сорок соток, давай объявление о продаже, и денег тебе этих лет на двадцать хватит!
— Что ты, батюшка?! Эта земля ещё моей бабке принадлежала, мы только благодаря ей в войну и выжили, а потом ещё и в 46-ом она нас кормила, хоть и скудно, но никто из наших с голоду не пропал, — не то, что в городе…

А ты говоришь: "Продай"!
Это же моё всё, и дедки — мои, и бабки.
Продать легко, да что я тогда Серёжке оставлю?
Без земли, без корней — пропадёт мальчишка!

Вспоминается, как приводила она его в церковь. Стоит на службе, малыш рядышком, бабка светится! Один раз они к нам на Рождественский праздник пришли, мальчик стихи рассказывал, а потом развешивал на ёлку самодельные игрушки.
— Весь день вчера клеили, — умиляется Антонина, — такой мальчишка рукастый, ну весь в деда, ну весь!
Потом делится со мной:
— Сегодня, мой самый счастливый день, батюшка, я как воскресла!

Постоянная борьба за выживание, последовавшие одна за другой потери близких, одиночество и нереализованная любовь к внуку, — всё это высосало из неё последние силы. И Петровна почувствовала, как приближается немощь. Стала она со мной делиться своими страхами, как же дальше жить?
— У меня, батюшка, только два пути, или к невестке проситься, или идти в дом для престарелых. Только туда я не пойду, — твёрдо решила женщина.

Снова приближалось Рождество, мы раскладываем по пакетам конфеты, готовим подарки детям, наряжаем ёлку. Тоня влетает в храм, глаза горят: — Батюшка! Радость-то какая, мои звонили, обещали на праздник меня проведать, — плачет старый человек.

Внук говорит: — Бабушка, будем, как тогда, с тобой игрушки в церковь на ёлку клеить.

Так что готовьте подарок и моему Серёжке!
Батюшка, — трогает она меня за рукав, — а если они меня к себе позовут, идти?

На ёлку Антонина пришла, но только одна. Подходит ко мне, и молча подаёт пакет, я его открываю, а там самодельные ёлочные украшения.
— Не приехали, всю ночь не ложилась, а под утро сама, вместо Серёжки, стала игрушки на ёлку клеить. Я им звонила утром, невестка в трубку зевает, говорит, забыла. И она, повернувшись, и оставив у меня в руках игрушки, стала уходить…

Потом остановилась:
— Ты учишь, что, не смотря на все трудности, нужно жить и терпеть…
А зачем? Старику можно жить, в какой-нибудь Германии, а у нас ему нужно вовремя умереть…
Ты советуешь — в дом для престарелых?
Мы были с тобой в N-ске, — нельзя так жить, батюшка!
И даже не в хлебе здесь дело, мы с детства привыкли недоедать.
Я просто не вынесу этой пытки — всю оставшуюся жизнь клеить ёлочные украшения для сиротской стариковской ёлки в доме интернате, — ведь на ту ёлку никогда не приводят детей! А ёлка без детей это всё равно, что тот дед в шинели, вроде он и одет, а в тоже время, — голый…

Через несколько дней мне сказали, что Антонина умерла от диабетической комы. У неё дома не осталось ни одной ампулы инсулина…

Мы хоронили её и поминали своей общиной. Потом, уже, от людей, я узнал, как Антонина вместо лекарства — купила всё нужное, и испекла свой любимый торт "Наполеон", как, порезав на куски, угощала им соседей, а потом съела и свою смертельную долю…

Но я — "ничего не хочу знать", и "не верю слухам" (У меня на руках — свидетельство о смерти, и на нём чёрным по белому: диабетическая кома)!

Я продолжаю поминать её, и каждый год, заходя к ней на могилку на Радоницу, приветствую:
— Петровна, Христос Воскресе!

И в ответ, словно встречаясь с ней взглядом, слышу всё одни и те же слова, которые она говорит мне уже много лет подряд:

— Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без любви.

А Серёжка уже вырос, приезжает к нам, и даже в храм заходит, не часто, но бывает. Со стороны посмотришь, хороший парень, обстоятельный, весь в деда. Такой бабкину землю не продаст, и мать свою в сиротский дом не сошлёт. Очень хочется на это надеяться…

Священник Александр Дьяченко

Продолжени е следует…

пожаловаться
Другие статьи автора
Комментарии
Самые активные
наверх