0

«Каменщик» (с добавлением рассказа «Работа над ошибками»)

Не отпустили… И кто после этого мне будет доказывать, что бесов нет?

Попробуйте послушать мысли своего сердца,
и вы услышите и ангелов, и бесов,
и увидите за кем вы идете и кому принадлежите на самом деле…
Иерей Александр Дьяченко

Читать далее…

Удивляюсь, когда люди сомневаются в существовании бесов. Хотя чему тут сомневаться? Все так наглядно. Мир существует по принципу духовного равновесия, война добра и зла не утихает ни на минуту. Все духовные существа, в том числе и те, кого мы не видим, исполняют свое предназначение, заполняя в этом мире каждый свою нишу. Предназначение злого начала – не подпускать нас к Небу. А наша задача – преодолевать, побеждать их козни и двигаться в верх. Сквозь терния к звездам, – это еще древние говорили.

Согласитесь, ведь для нас значимо только то, что приобретается с трудом, что стало частью души, той ценностью, которой дорожим больше собственной жизни…

Адам был чист, но не свят, а множество святых, будучи изначально грешными, преодолев свою нечистоту, стали святыми. Адам и не дорожил, тем, что у него было изначально, и пал, а святые предпочитали лучше умереть, нежели потерять то, что приобрели таким трудом…

Все эти разсуждения, конечно, очень приблизительны, но по сути своей верны. Попробуйте послушать мысли своего сердца, и вы немедленно услышите и ангелов, и бесов, и увидите за кем вы идете и кому принадлежите на самом деле…

Хочу рассказать об одном человеке, который и от церкви-то был весьма далек, но от борьбы духовной не ушел. Ведь по большому счету, не важно: веришь ты, или не веришь, хочешь, или не хочешь – ты все равно в игре. И ставка в ней – твоя жизнь.

В нашем дворе жил один рабочий человек, мужчина лет сорока пяти, удивительно талантливый каменщик. Я знал о его способностях, и в глубине души мечтал, чтобы такой специалист поработал на возстановлении нашего храма, но это был дорогой специалист. Все в его жизни было неплохо, жил как все, и как любой русский талант любил выпить. Бывало запивал, но выходил и снова работал как вол, у него были такие сильные, по рабочему красивые руки, и этими руками он творил чудеса.

Как-то столкнулись мы с ним во дворе нашего дома и говорит он мне:

– Слушай, батюшка, у меня такая проблема. Еще в юности по глупости сделал я себе наколку на плече, – бесенка наколол. И если раньше все было нормально, то теперь он мне мешать стал. Как выпью, так он мне лапкой и машет, а я в ответ – еще больше пью. Что делать?

Мы с ним поговорили, какой-то совет ему дал, не помню уже. И, вдруг, Володя, так его звали, заявляет:

– У меня еще желание есть – в храме что-нибудь построить хочу, что-нибудь на память о себе оставить.

Я возликовал. Как раз и нужда была в его помощи.

Наш храм состоит из двух частей: зимней и летней. Зимнюю часть мы к тому времени уже привели в порядок, а в летней – разруха полная. Обе части разделялись большой деревянной перегородкой. Нас, как и все сельские храмы, грабили безпощадно. Как-то воры забрались к нам через летнюю часть, прорубив дверь в перегородке.

Вы себе не представляете, как страшно входить в разграбленный храм! Не столько украдут, сколько все исковеркают, и начинай все с начала…

Чтобы исключить в дальнейшем проникновение злоумышленников через деревянную перегородку, церковный совет принял решение вовсе заложить ее. Но работу эту можно было доверить только хорошему специалисту: стеночку нужно было ухитриться сложить так, чтобы и различия в стиле никто не заметил, да еще, чтобы и храм ею украсить.

– Володя, говорю, есть для тебя такое дело. Только сделать его нужно будет быстро. Ведь разобрав прежнюю, еще дореволюционную деревянную перегородку, мы храм делаем полностью беззащитным, и мне хоть ночуй в нем.

Володя побывал в церкви, прикинул задачу, и с удовольствием согласился помочь. Мы оговорили все подготовительные работы, подсчитали количество кирпича, число помощников и другие необходимые вопросы. Договорились и о дате, когда начнем.

Только на первый взгляд кажется, что ломать просто, но даже разобрать прежнюю постройку оказалось делом нелегким, да и кирпича нужно было занести в летний храм столько, что моим помощникам несколько дней пришлось работать как муравьям.

Каждый день подготовительных работ я созванивался с Володей, докладывал ему наши результаты. Всякий раз я обещал посильно оплатить работу, но он всякий раз смеялся над моими словами и отказывался от денег.

Наконец все готово. Окончательно оговорили с Володей время начало работы. Утром ждем. Час ждем, два. Володи нет. Звоню:
– Володя, дорогой, ты где? Что случилось? Нам тебя ждать?
Он ответил:
– Я не приду. Понимаешь, вчера, после разговора с тобой, мне позвонили и предложили калым на сегодня, и только на сегодня. Работа плевая, но таких денег мне еще никто и никогда не предлагал. Так что, извини, я не смог отказаться.

Конечно, мир не без добрых людей, нам помогли. Знакомый предприниматель прислал ребят с Востока. Работали они старательно и за два дня сложили стеночку, конечно, не совсем то, что мог бы сделать Володя, но и за это спасибо.

Вечером того же дня меня нашла Володина жена:
– Батюшка, с Володей беда!

Как мы потом узнали, работы у него, действительно оказалось немного. И заплатили, как обещали. Володя на радостях тут же и отметил, а был за рулем. Возвращаясь домой, вылетел на встречную полосу, и лоб в лоб столкнулся с другой машиной. Навстречу ему ехала целая семья, но люди, слава Богу уцелели, машина была хорошая. За водителем, видимо немаленький был человек, даже вертолет прилетел, но все обошлось.

Володю же вырезали из его «копейки» и еще в сознании привезли в больничку.

Я предложил жене причастить его, пока человек в сознании, – еще не все потеряно, – важно человеку успеть покаяться.
Его жена ответила мне:
– Ну, это только если Володя сам согласится.
Знаю, с ним говорили, но он так и не позвал меня.

Отпевали Володю возле церкви, в то время, как раз штукатурили ту стеночку, поэтому храм был закрыт. Я смотрел на его большие сильные руки, и мне казалось, что все, что вокруг происходит – просто какой-то дурацкий спектакль, что такого быть не может, что мастер сейчас встанет, и его руки еще оставят потомкам о себе прекрасную память.

Вокруг скорбели Володины друзья, естественно, предварительно «приняв на грудь», – товарища помянули. Ну, как же – «святое дело».
Было так обидно за все происшедшее, так было жалко Володю.

В слове после отпевания я почти кричал в толпу:
– Так жить нельзя, так пить нельзя, так умирать нельзя!
Народ, внимая священнику, безмолвствовал.
Уже потом одна моя знакомая, бывшая на отпевании, пересказала мне такой диалог в толпе:

Один из мужиков спрашивает другого: – «Не понимаю, что он говорит?» (в мой адрес)
Другой ответил: – «Он говорит – пить нельзя!»
Первый, помолчав: – «А почему он так говорит?»
– «Не знаю, наверно пьяный», – предположил другой.
– «Вот, гад! Ему, значит, пить можно, а нам, понимаешь, нельзя!» – сделал вывод первый…

Не отпустили… И кто после этого мне будет доказывать, что бесов нет?

Иерей Александр Дьяченко

Везде и отовсюду, даже из самых трудных ситуаций, мы должны искать выход,
и учиться работать над ошибками, ради будущего…

Читать далее…

До сих пор удивляюсь тому порыву, с каким мы начинали восстанавливать храм в самом начале 90-х. У нас в посёлке на заводе по цехам выбирали сборщиков пожертвований. Те приходили к заводской кассе в дни выдачи зарплаты, и люди жертвовали, а сборщики записывали имена жертвователей в специальные ведомости. В храме до сих пор хранится такой журнал. Читаешь имена, многих вспоминаешь, кого-то уже и в живых нет. Словно подошёл к заводской проходной, как когда–то, очень давно, и вот, снова встретились. На обложке наклеена фотография отца Павла, Царство ему небесное. Он у нас начинал.

Батюшка наш тогда взялся отвоёвывать пустующее здание сельской школы, что располагалось как раз рядом с храмом. Бывший дом церковного причта, потом ставший сельской восьмилеткой, стоял уже заброшенным и разрушался. А как бы он пригодился общине. И священника с семьёй здесь можно было бы поселить, и трапезную организовать, да и для многих других нужных дел вполне бы сгодился. Раньше земля эта была церковная.

Да только на неё уже и другие люди «глаз положили». Ничего у батюшки тогда не получилось. Землю отдали богачам и местному чиновнику.
– Так что, извини, батюшка, подтрунивали победители. Дома мы здесь построим, а не ты. Вон, сперва свою рухлядь восстанови, это они про нашу церковь, а уж потом о доме думай.

И вот тогда отец Павел, старый троицкий монах, с видимым сожалением, разведя руками, произнёс фразу, от которой у меня до сих пор мурашки по коже бегут:
– Не понимаете, что творите. Построить-то построите, только жить в этих домах не будете, ни вы, ни ваши дети.

Никто кроме сельсоветчика на слова батюшки и внимания не обратил, а тот подошёл после и просит отца Павла:
– Батюшка, ты на меня зла не держи. Разве тут что от моего слова зависело?
Батюшка сердито бурчит:
– Вот ты здесь возле моего алтаря хлев построишь, и свиней разведёшь, и мухи от твоих свиней полетят ко мне в алтарь.
– Как же мне быть, отец Павел, землю-то уж дали?
Батюшка, добрейшая душа, долго сердиться не умел, потому и сказал захватчику:
– Строиться – стройся. Только свиней не заводи.

Почему-то тогда было трудно со стройматериалами. Как радовались мы каждой дощечке, да что там дощечке, каждую пачку гвоздей считали. Юрий Иванович, наш первый староста, собрал мужиков и вместе с ними лазил на купола рубить берёзки. Я всё тогда удивлялся, как можно было столько времени проводить на храме, и не брать за это ни копейки. Не знал я, что он тогда уже был тяжело болен, и старался успеть, ну хоть немного ещё успеть, что-нибудь сделать.

Никого их уже нет, ни отца Павла, ни нашего первого старосты, да и второго уже нет. Время не идёт, летит. Успели они, много что успели. При втором старосте завезли в храм листовую медь для куполов и крыши. Сегодня медь – дорогое удовольствие, а тогда, и вовсе сокровище. Стали считать, на сколько нам этой меди хватит. И так прикидывали, и этак. Не хватало ещё, как минимум, на треть крыши. Пытались ещё раздобыть, да не получилось.

И вот при одном из моих предшественников, отце Николае, и уже третьему по счёту старосте, обратился с предложением обменять медь на оцинкованное железо сын Нины Петровны, нашей прихожанки. Нина Петровна, та вообще из храма не выходила. Вот и старинная мебель, что у нас долгое время стояла в свечной лавке, это всё её. А ещё и облачения шила, и еду готовила, и в храме дежурила. Не могла она без храма.

Олег, сын Нины Петровны был крещён в католичестве, они в своё время приехали к нам в посёлок из Литвы, там он и родился. Его фамилия в русской транскрипции звучала как одно из прозвищ «рогатого», но тогда на это обстоятельство никто внимания не обратил. А поскольку обмен для храма был предложен весьма выгодный, то староста и батюшка согласились. Только, как у нас всё делается? Какой там договор, разве может быть письменный договор с сыном Нины Петровны? Ударили по рукам, сынок медь-то на следующий день и увёз. А оцинковку не привёз. Время крышу крыть, а у нас ни меди, ни железа.

Тут ещё, батюшке кто-то из благодетелей, словно специально, подержанную машинку подарил и в Иерусалим на пароходе отправил. И как всё это по времени совпало, то стало для народа искушением. Про того однофамильца с «рогатым» никто и не вспоминал, а про батюшку нехороший слушок пошёл, вот мол де, куда медь подевалась.

Но в самом ужасном положении оказалась Нина Петровна. Уж как она сына умоляла не брать грех на душу, а тот всё молчал, и только время тянул. Короче, умерла Нина Петровна, не перенесла позора.

Отца Николая вскорости перевели на другой приход, староста тоже ушёл, и про медь забывать стали. А года через два жена Олегу девочку родила. Сейчас ребёнку уже лет двенадцать. Ходит, и ручки перед собой держит, словно собачка на задних ножках. Взгляд мутный, не говорит, произносит отдельные звуки, а больше мычит. Это что, Олегу церковная медь аукнулась, или за то, что мать до смерти довёл? Трудный это вопрос: "за что"?

Я уже, будучи священником, отпевал в соседнем городе девочку-подростка. Помню, трагедия была страшная. Ребёнок на глазах отца перебегал дорогу, буквально под окнами своего дома и попал под машину. Отец выбежал, поднял дитя на руки, принёс бездыханное тельце домой. Положил её в ванную и давать от крови отмывать.

Мне об этом перед самым отпеванием рассказали. Молитву начинать нужно. А не могу. Представил эту картинку и слёзы душат. Да и вопрос этот извечный: за что, Господи, дитя малое неповинное, за что?

Прервался, отошёл на минуту в притвор и постарался взять себя в руки. Тебе нельзя плакать, нельзя. Твои слёзы здесь никому не нужны. Нужна молитва, иди и работай, делай своё дело, а эмоции можешь оставить при себе.

Прошло, наверное, месяца два после похорон девочки. Заходит в храм её отец, нашёл меня и просит квартиру ему освятить. Понятное дело, конечно, нужно идти, И уже на следующий день я был у них дома. Поскольку трагедия произошла в самом начале лета, то вся семья сразу же уехала на дачу, и в город до сих пор не возвращалась. Не могли, сил не было. Отец в одиночку и бродил по дому, как медведь шатун.
– Не могу, говорит, в её комнату заходить. Зайду, и вот всё мне кажется, что она только на минутку отошла, и сейчас услышу её голосочек. Я, батюшка, Бога никогда не обижал, за что же Он меня так?

Посидели мы с ним, слушал я его рассказ. Потом начал освящение. Прохожу по комнатам, совершаю каждение и читаю девяностый псалом. Есть у меня привычка, как только вижу в доме книги, обязательно подойду, посмотрю, что хозяева читают, чем интересуются. Присмотрелся я к его книжкам и обомлел. Такого собрания чернокнижных изданий в нашу новейшую эпоху я ни у кого ещё не встречал. Чего здесь только не было, и сборники заговоров, и белая и чёрная магия, практическая магия, сонники разных калибров, руководство по составлению гороскопов, короче говоря, несколько полок таких книг. Почему-то врезались в память и книги, распространяемые у нас кришнаитами в ярких глянцевых обложках. И книжки, было видно, не просто стоят, ими пользуются и весьма активно. Некоторые вообще, были затёрты наподобие старых учебников.

– Отец, – говорю, – это чьё «барахло»?
– Моё, – отвечает.
– А зачем оно тебе? – спрашиваю.
– Интересуюсь.

Прервал я освящение, и ставлю условие.
– Дом с таким багажом вражьей литературы освящать не стану!
Тот мне в ноги, и чуть ли не в крик:
– Освяти! Сил никаких нет, не могу в доме жить, душа наизнанку.
– Ты сперва эту чертовщину сожги, потом снова к себе зови. Зачем мне пред Богом, комедию-то ломать?
Предлагаю ему:
– Давай так, я тебе дом освящаю, и книжки мы с тобой сразу же в церковь уносим. У нас за храмом печка, в ней всю эту гадость и сожжём.

– Батюшка, а может так, ты освящаешь, а я завтра утречком их сам принесу!
Стоит человек перед тобой на коленях. Глаза сияют, и видно, что верит в то, что говорит. Ну что ж, буду с ним торговаться? Ведь взрослый же мужик.
– Ладно, продолжим, но завтра ты всю свою вредную макулатуру ликвидируешь. И помни, ты обещал!

Ничего он, конечно же, на следующий день не принёс, так и остался при своих интересах. Зря я, конечно, квартиру освятил, сейчас я так уже не поступаю, человек учится на собственных ошибках…
Но и благодать, полученная воровским путём, обращается против похитителя. У меня было такое с цыганами, нужно как-нибудь про них продолжить…

Встретились как-то мы с ним в городе. Спрашиваю его:
– Зачем тебе всё это?
– Не понимаешь ты, – отвечает.
– Вот я простой слесарь, на заводе по восемь часов у станка пашу. И кто я? Да никто, червь, меня каждый начальник обидеть норовит, а магия мне силу в руки даёт. Ты меня обидел, а я на тебя болезнь наслал, или беду на твой дом. Про меня начальство уже знает и не обижает, бояться. Кулак показывает: вот они где у меня, миленькие. И соседи опасаются, никто мне жить не мешает, даже пацаны по ночам у меня под окошками не орут. А ты власти меня хочешь лишить? Не выйдет!

Стал я потом о нём справки наводить, и мне рассказали, что, оказывается, этот папа хотел свою любимую дочку научить всему тому, что уже сам умел. А ребёнок, чистая душа, восстал против желаний отца. Что тот только не делал, и просил, и угрожал, а девочка, ни в какую. Может, Господь и забрал эту светлую детскую душу, пока ещё не растоптал папа в ребёнке Божие начало и не заставил дитя служить врагу? Вот тебе и «за что, Господи»?!

А в прошлом году пришлось мне Олегова внука крестить. Вздрогнул, увидев в свидетельстве знакомую фамилию, поменяли бы они её, что ли.
– Слушай, спрашиваю отца мальчика, так ты внук нашей Нины Петровны?
– Точно.
Я обрадовался: – Как там отец твой поживает?
– Отец последнее время, болеет, с лёгкими у него что-то. Мы думали простуда, а его по-настоящему скрутило, уже почти не выходит.
– Вот что, брат, передай ему от меня поклон, да скажи, что нужно нам с ним один вопрос разрешить, он в курсе. Пусть меня к себе позовёт.

А что, думаю, пускай он католик, правда католик только по крещению, веры в нём, скорее всего, никогда и не было. Но в дни болезни человеку свойственно пересматривать свои взгляды. Причастить я его, понятно, не причащу. Но исповедь-то его принять смогу. Должен же он в смерти матери покаяться, да и за медь эту, будь она неладна, тоже.

Но пригласили меня только через месяц, на отпевание. Пришёл к ним домой. Посмотрел, красивый дорогой гроб, и лежит в нём древний-древний седой старик. Говорят, красивый был мужик, младше меня, кстати. А от мужика того ничего и не осталось, маленькое скорченное тельце. За каких-то восемь месяцев скоротечная чахотка сделала своё дело. Причину появления болезни врачи установить так и не смогли.

Я отпевал его по особому для таких случаев чину. Над католиками и лютеранами имеем мы право совершать молитвенное чинопоследование перед погребением. Правда, это не отпевание в чистом виде, и во время молитвы имя усопшего ни разу даже не упоминается. Человека погребают, а его родственники, или единоверцы, должны впоследствии ехать в свои храмы и при оказии, заказывать там у себя соответствующее поминовение.

На выходе мне его родственники сумочку вручили:
– Помяни, батюшка, нашего покойничка. Сумочку я взял, иду по улице и понимаю, что не смогу я его поминать, кусок в горло не полезет. Каюсь, не смог я ему Нину Петровну простить. К счастью пересёкся со знакомыми строителями из Узбекистана. Вот им я эту сумочку и отдал. Пускай люди поедят, не выбрасывать же продукты, правда?

Сегодня наш храм красавец. Ещё год-второй и мы его, пожалуй, с Божией помощью восстановим. Вечером идёшь домой, прикроешь калитку, перекрестишься на храм, а уйти не можешь, всё стоишь, любуешься. И земля вокруг преображается, одних только цветов вон сколько. И люди рядом с нами тоже построились, каких только коттеджей в округе не увидишь.

А там, где раньше была школа восьмилетка, тоже дома стоят. И ведь, как в воду смотрел отец Павел! На самом деле тот самый сельсоветчик построил-таки рядом с главным алтарём хлев для свиней. Наша староста рассказывает:
– Иду я мимо его дома, смотрю, а он у себя на участке хлев соорудил, и рядом в загончике уже хрюшки бегают. Я их как увидала, так и оторопела, – сбываются слова батюшки Павла!

Действительно, сельсоветчик свинарник прямо напротив алтаря устроил. Стою и смотрю на них в ужасе. А здесь он и сам подходит, ничего не говорит, только на меня уставился, да за моим взглядом следит. Сперва на меня смотрел, потом на свиней своих и, чувствую, тоже вспомнил. Ни словом мы с ним тогда не обмолвились, а на следующий день он свиней зарезал…

Соседей его, тех богатых людей никого уже нет. Хозяев кого отстрелили, кто сам помер, да и от самих семей почти никого не осталось, а кто остался не живёт, а мучается. Стоят громадины домов с тёмными окнами, в напоминание лихих 90-х. Я хорошо знаком с их потомками, всё в храм зову. Они со мной не спорят, и головами согласно кивают, но к Богу не идут. Видно по грехам родительским что-то у человека в душе атрофируется, то, что, по идее, должно отвечать за связь с Богом. И всё, инвалид человек. И ручки есть, и ножки есть, а души нет

Недавно служили мы с одним батюшкой у нас в храме Литургию. Он причащал, а я исповедовал. Подходит ко мне девочка лет десяти, так бойко исповедуется, не ребёнок, а чудо. Когда народ стал причащаться, и приняла она частицу даров, то на наших глазах произошло нечто ужасное. Девочка запрокинула голову и закричала, словно приняла не дары, а расплавленное олово. Ребёнок резко отпрыгнул влево от Чаши и выплюнул дары на руку. А потом, размахнувшись, словно они продолжали жечь ему ручонку, бросил их на пол. Не буду рассказывать, как и с каким сердцем, ползая по полу, собирал я эту частичку.

После службы одна из наших прихожанок, подвела ко мне эту девочку.
– Батюшка, это я её привела. Она внучка Нины Петровны и племянница того самого Олега, что тогда у нас медь украл, и носит ту же самую страшную фамилию. Только папа у неё вообще не крещён. Девочку в церковь не пускают, я сама её потихоньку привожу. Вы уж её простите.

Посмотрел я на эту маленькую фигурку, после происшествия с дарами, ставшую кажется, ещё меньше.
– Что, спрашиваю, дружочек, больно было?
– Очень больно, батюшка. Потом поднимает на меня глазки, такие хорошие, и продолжает:
– Только я всё равно буду в храм приходить, и причащаться буду. Я в храм ходить хочу, и чтобы когда причащаюсь, не было больно.

– Конечно, дитя, приходи. Наш храм тебе не чужой. В нем ещё твою бабушку хорошо помнят. Приходи и становись на её место. У тебя всё обязательно получится.

Уже после всех служил заупокойную литию и думал: Нина Петровна, я уж боялся, что твоё деревце совсем засохло, а оно расточек дало. Правда, ему после всего, что было, неимоверно трудно и больно, ты поддержи её там своими молитвами. Давай уж, что ли, вместе трудиться…

Священник Александр Дьяченко

Продолжение следует…

пожаловаться
Другие статьи автора
Комментарии
Самые активные
наверх