0

«Колыбельная»

Страшная трагедия колдуньи — И запела она по-цыгански — тихо, проникновенно…

Моему дружочку по ЖЖ китайчонку Свете Яндел посвящаю этот рассказик.

— А в чём же тогда счастье, Фатима?
Она испытующе посмотрела на меня, словно размышляя, стоит ли мне открывать эту тайну.
— Всё очень просто, батюшка, нам кажется, что оно где-то там далеко-далеко,
а оно рядышком с тобой. Это твой дом, твоя жена, твои дети.
Иметь их рядом с собой, смотреть на них, разговаривать с ними,
даже наказывать их за озорство, как без этого?
Но любить, быть любимым и кому-то нужным, — наверно это главное.
А деньги, власть, — они как болезнь, — хватают человека и уже не отпускают.
Беда это, батюшка, а не счастье…

Иерей Александр Дьяченко

Читать далее…

Эта история началась с того, что к нам в храм на причастие поднесли девочку трёх с половиной лет. Маленькая цыганская девочка, такой же ребёнок, как и все остальные. Правда одета она была побогаче, чем другие дети, в ушках уже висели золотые серёжки, а на головке красовалась не по возрасту затейливая шляпка.

Отец, взяв ребёнка на руки, подошёл с ней под Причастие. Не скажу, причащали они своё дитя у нас в первый раз, или нет, во всяком случае, не припомню, чтобы я видел их раньше. Когда девочку поднесли непосредственно к Чаше, она, до того спокойно сидевшая на руках у отца, вдруг вся начала извиваться. Ребёнок не плакал, она только очень активно и забавно, словно маленькая обезьянка, перебирала ручками и ножками, а потом, как мне показалось, все её косточки вдруг сложились в тоненькую трубочку, и она «песочком» стекла из отцовских рук на пол храма. Легла на плиты личиком вниз и закрыла головку руками, словно ожидая нападения сверху.

Оба родителя, молодые, одетые по-европейски и со вкусом, обескураженные таким поведением ребёнка, выглядели крайне расстроенными. Не говоря ни слова, без суеты, они подняли девочку, но та, словно безжизненная вещь повисла на руке у отца. Так на руке может быть переброшен и висеть какой-нибудь плащ, или халат, но никак не живой человек, тем более ребёнок. Только после того, как её умыли святой водой, личико девочки стало розоветь и возвращаться к жизни.

После окончания службы на выходе из храма меня дожидались родители девочки, а сама она, вновь полная сил и энергии, прыгала здесь же, в маленьком цветнике у входа.

— Батюшка, — оба родителя обращаются ко мне, чуть ли не одновременно, — вы видели что произошло с ребёнком. И это уже не в первый раз. Мы привезли её в храм специально, чтобы посмотреть, как она себя будет вести. С нашей дочкой вообще творится что-то неладное. Дело в том, что она постоянно видит моего старшего брата. Павел погиб в автомобильной катастрофе пятнадцать лет назад. С того времени я успел вырасти, жениться, а сейчас заканчиваю строительство большого нового дома, в котором он, естественно, никогда не был. Три с половиной года назад у нас с женой родилась дочка. Мы её долго ждали, и появление на свет нашей девочки стало для нас большой радостью, но как только Сашенька начала говорить, то чуть ли не первым её словом стало имя моего покойного брата – «Паша». В сравнении с другими детьми, девочка говорит мало, но в умственном отношении развивается нормально.

Ей никто не рассказывал о Паше, и уж тем более, об обстоятельствах его гибели. Да и как такой крохе объяснить, почему автомобиль брата вдруг выбросило с дороги и он, вылетев из машины, погиб, ударившись головой о дерево. В три года для человека ещё не существует понятие смерти, а она подойдёт к его фотографии, укажет пальчиком и говорит: «Паси нет, Пася умер». Мы у себя в доме попрятали все Пашкины снимки, так она наладилась ходить по соседству в бабушкин дом, а там его портреты чуть ли не в каждой комнате. Ходит от фотографии к фотографии, и всё: «Пася ехал — ямка бух. Пася умер». Меня, — продолжает отец, — это уже бесит, словно для ребёнка вообще не существует других тем. Дома и кошка, и собака, просим: Сашенька, расскажи нам про собачку, так нет же ведь, — всё про «Пасю».

А сейчас, батюшка, она его реально видит, и мы это понимаем. За стол садимся, она требует поставить стул для брата. Чем-то её где-то угостят, сама не съест, несёт с ним поделиться. Мы наблюдаем за ней, когда она играет в игрушки, батюшка, она явно не одна. Поначалу думали, что ребёнок, наблюдая привидение, будет бояться, и решили, чтобы дитя не пугалось, брать её на ночь к себе в постель. Вечером ложимся, кладём девочку между нами, свет ещё не выключали, а она садится, и давай ему вот так ручкой махать: «Спи, Пася, спи».

С полгода назад мы в первый раз взяли её с собой на кладбище, когда поехали на могилу к Пашке, и очень потом об этом пожалели. Что тут началось, на словах не расскажешь, это нужно было видеть. Увидела памятник, ручки протянула, радуется. На могиле у брата стоит большая гранитная плита, и он на ней во весь рост, каким и был тогда в шестнадцать лет.

Подошла к памятнику, встала и смотрит во все глаза, а потом, словно с ней заигрывать начинают, отпрыгнула и хохочет. Так дети смеются, когда им щекочут по животику. А потом, давай вокруг памятника бегать, бежит, хохочет, и ручкой так отбивается, словно кто-то невидимый её за спинку хватает…

Батюшка, на это же невозможно смотреть. Берёт грушу и предлагает её фотографии на памятнике: «Пася, кусяй». С тех пор мы её с собой на кладбище не берём, оставляем с бабушкой. А она, словно знает, когда мы на кладбище собираемся. Молчим с женой, как партизаны, ни одним словом себя не выдадим, а она всё равно знает. Представьте, под какие вопли мы уезжаем из дома!

Теперь вот ещё и эта беда добавилось, вы видели, что происходит с ребёнком при попытке её причастить. Батюшка, нужно что-то делать, давайте хоть дом освятим, что ли?

Мы договорились о времени освящения, и уже через пару дней я искал их дом на небольшой тенистой улочке. Подхожу к массивным тяжёлым воротам, стучу кольцом в калитку. Мне навстречу спешит привратник, пожилой, но крепкий цыган:
— Проходите, батюшка, ждём вас.

Захожу и попадаю на обширный двор с многочисленными хозяйственными постройками. Во дворе два больших дома, один старый деревянный, но ещё в хорошем состоянии, а второй совсем новый из современных материалов.

— Молодой хозяин просил провести вас к себе в новый дом. Мы ещё не зашли, а на порог уже выскакивает забавная малышка, хватает меня за руку и ведёт к родителям.

Дом, хотя в нём уже и живут, всё ещё продолжает строиться, вернее в ряде помещений ведутся отделочные работы.

— Большой дом, Николай, — называю хозяина по имени, — зачем тебе такой большой?
— Наверно это гены, батюшка, цыгане простор любят. Но и в надежде на большую семью, хотя что-то, после нашей малышки, у нас больше никак с детьми не получается. Во время освящения в тех комнатах, что уже были обставлены мебелью, я обратил внимание на шкафы. И не сама мебель привлекала внимание, хотя и на неё можно было полюбоваться, а тот факт, что на всех шкафах плотно друг к другу сидело, лежало, стояло множество игрушечных собак, обезьян, крокодилов и прочей живности огромной величины. Весь этот зоопарк, чтобы ему не пылится, был накрыт кусками полиэтилена.

Увидев мой вопросительный взгляд, Николай, словно извиняясь, развёл руками:
— Я с удовольствием отдал бы все эти игрушки в детский дом, и избавился бы от этих пылесборников, но не могу. Каждый год на именины и в день рождения ребёнка к нам приходят многочисленные родственники, которые обязательно инспектируют наши шкафы на предмет присутствия на них вот этих самых игрушек. Всё это подарки дядей, тётей, двоюродных и троюродных братьев и сестёр. И только попробуй что-нибудь их этого зверинца передарить, приобретёшь головную боль на всю оставшуюся жизнь.

После того, как я, прочитав полагающиеся молитвы, прошёл по всем комнатам и окропил пространство дома святой водой, Николай попросил меня пройти помолиться и в родительском доме.
— Сашенька часто бывает в доме у бабушки, поэтому хорошо будет, и там всё почистить.
Мы так и сделали, благо, что расстояния между домами всего метров пятьдесят.

Старый дом кардинально отличался от нового. Хотя и одноэтажный, но со множеством больших проходных комнат, обставленных старинной мебелью. Во всём ощущалась какая-то основательность и наличие традиции. Не хватало только парадных портретов далёких предков.

После освящения, я собрал свой "тревожный" чемоданчик, и уже было засобирался домой, но Николай вместо того, чтобы проводить меня до ворот, неожиданно заявил:
— Батюшка, с тобой хочет пообщаться моя мама, бабушка нашей Сашеньки, её зовут Фатима.

Я согласился, и меня снова провели в старый дом, в одной из комнат которого, словно по мановению волшебной палочки уже стоял богато накрытый стол. За столом сидела пожилая, но совсем ещё нестарая цыганка, одетая во всё тёмное. В её чёрных, с интересом разглядывающих меня глазах, я увидел покой и уверенность в себе, и вообще в этой женщине, даже в самой её осанке, угадывалась внутренняя сила. Было понятно, что она больше привыкла повелевать, а если с кем-то и разговаривала, то не иначе, как соглашаясь на беседу, а не наоборот.

Когда я вошёл в комнату, женщина встала:
— Меня зовут бабушка Фатима, ты наверно слышал обо мне. — Она не спрашивала, а скорее утверждала, но я, к своему стыду, ничего о ней не знал. Но чтобы не обидеть хозяйку, кивнул головой в знак согласия.

Раз так случилось, батюшка, и мой сын попросил тебя освятить дом, то я не могу не пригласить такого гостя за стол. Садись, дорогой, не стесняйся. Ко мне на днях один большой человек из столицы приезжал, вот, подарок привёз, — она берёт в руки бутылку коньяку и читает, — называется «Хеннесси». Утверждает, что хороший коньяк, давай проверим.

И видя сомнение на моём лице, добавляет:
— Ничего, ничего, я тоже не пью, но с тобой мы капель по двадцать себе позволим.

Она налила содержимое в маленькие рюмочки, и таким образом я впервые попробовал этот барский напиток.

— Фатима, зачем к тебе большой человек из Москвы приезжал, что ему было нужно?
— Как что? Счастливым хочет быть, денег, власти хочет.
— А ты можешь сделать его счастливым?
Она улыбнулась, немного презрительно опустив вниз уголки губ:
— Говорят, могу. Только разве счастье в деньгах, или в обладании людьми? Неправда всё это.

Мы снова выпили по двадцать капель коньяку, и больше к нему уже не прикладывались.

— А в чём же тогда счастье, Фатима?

Она испытующе посмотрела на меня, словно размышляя, стоит ли мне открывать эту тайну.

— Всё очень просто, батюшка, нам кажется, что оно где-то там далеко-далеко, а оно рядышком с тобой. Это твой дом, твоя жена, твои дети. Иметь их рядом с собой, смотреть на них, разговаривать с ними, даже наказывать их за озорство, как без этого? Но любить, быть любимым и кому-то нужным, наверно это главное. А деньги, власть, они как болезнь, хватают человека и уже не отпускают. Беда это, батюшка, а не счастье.

Потом мы с ней пили чай, причём на столе стояло несколько сортов этого напитка, выбирай какой хочешь, и очень вкусные конфеты.

— Отец, что происходит с моей внучкой?

Я постарался ей объяснить, что по какой-то причине её старший, давно погибший сын, Павел, почему-то стал являться ребёнку. А поскольку души усопших (как разясняют Святые Отцы православной Церкви) сами приходить не могут, то под их видом в таких случаях действует какое-то злое инфернальное начало. Возможно с девочкой это и случилось.

У нас (в православной Церкви) принято считать, что на сороковой день по смерти — душа определяется в вечности, и совсем обрываются ее связи с этим миром (потому и никак не может она нам являться).

Но знаешь, с другой стороны, преподобный Лаврентий Черниговский как-то на вопрос о сорока днях ответил приблизительно так: «Кому сорок дней, а кому и сорок лет»… Получается, что душа может оставаться неприкаянной много лет, «сорок» означает ещё и «много». Возможно, что кто-то или что-то не позволяет упокоиться твоему сыну…

Но это всё мои предположения, а я ещё не слишком опытен в этих вещах.

Фатима тревожно спросила меня:
— А что ощущает такая неприкаянная, неопределившаяся в вечности душа?
— Не знаю, но наверно ничего хорошего, не зря же мы желаем усопшим, в первую очередь, «покоя».

— Получается, что мой Пашенька неприкаянная душа?

Батюшка, это я во всём виновата, моя вина. Я любила его безконечно, вся моя жизнь, весь её смысл заключался в нём одном. И такая беда, мой мальчик в шестнадцать лет погибает на ровном месте. Его машину выбрасывает с дороги… И всё, нет моего драгоценного сыночка.

Мне оставалось только одно, умереть вместе с ним, но, вдруг я почувствовала, что нет, он жив, он рядом, и я никому его не отдам. Всем, чем могла и умела, стала я препятствовать его уходу. Не считала его умершим, наоборот, разговаривала с ним, словно с живым. Никогда не заходила в церковь помолиться о его упокоении, даже из домовой книги не стала его вычёркивать. А к нему на могилку — практически не езжу.

И вот во что всё это вылилось, теперь из-за меня страдает моя единственная внучка. Что же делать, батюшка, можно ли это исправить?

Слушая её, вспомнился ещё один пример неразумной материнской любви, и тоже среди цыган. Однажды приводит мамаша в храм двух сыновей, старшему лет двенадцать, младшему — где-то около семи. Подводит ко мне и начинает жаловаться на поведение младшего:
— Отец, скажи ему, как должен сын любить и слушаться мать, и как Господь наказывает за непослушание родителям.

Она жаловалась, а я слушал её и думал: "Какой молодец эта мамаша, нашла способ подействовать на неслуха — пожаловаться на него священнику"!

— Отец, ты поругай его, — просит меня женщина.

Я, перехватывая инициативу, начинаю стыдить ребёнка:
— Ты знаешь, что случается с детьми, которые не исполняют заповедь о послушании родителям?

Разговариваю с ребёнком строго, но, естественно, оставаясь в границах. И вдруг выражение лица у мамаши резко меняется, и она здесь же, при детях, кидается на меня в атаку:
— Как ты смеешь ругать моего ребёнка?! Иди ругай своих детей! Мой мальчик самый лучший на свете, а ты его ругаешь!

Затем, она, демонстративно оттолкнув меня грудью, проложила путь к выходу своим чадам, и в негодовании покинула церковь. А я стоял, словно оплёванный, и никак не мог поверить, что такое действительно могло произойти.

— Фатима, поедем на кладбище, мы сделаем то, что ты должна была делать в течение всех этих пятнадцати лет. Мы будем молиться об упокоении души твоего сына. Я видел, как тяжело было пожилой женщине решиться и согласиться на моё предложение. И всё-таки она решилась. Позвали Николая, и втроём мы отправились на кладбище.

Мы приехали и идём между могил. Не всякая мать, потерявшая ребёнка, способна пережить такую беду, случаются и трагедии. Вот, мы проходим мимо памятника в виде свечи над могилой молодой девушки. Сразу вспоминаю её мать. Как она увидела меня и спрашивает:
— Батюшка, ты веришь в воскресение мёртвых?
— Конечно, верю, ведь это наш символ веры, суть веры.

Тогда она, заговорщицки наклоняясь к моему уху, сообщает:
— А ты знаешь, что оно уже началось. Они уже воскресли. Ко мне во сне дочь приходила, и просила помочь ей выбраться из могилы, говорит, что уже воскресла. Батюшка, помоги мне её отрыть, ведь ты же не они, ты же веришь в воскресение мёртвых.

«Они» — это те, кто всё время мешал несчастной женщине разрыть могилу дочери. После того, как однажды она уже чуть было не докопалась до гроба, её остановили и отправили в психушку. С тех пор мать стала осторожнее, но сама идея помочь воскресшей дочери выбраться из могилы её никак не оставляла. Вот и обратилась она ко мне за помощью. Ведь если батюшка вместе с ней станет раскапывать могилу, никто уже не помешает.

Мы подошли к Пашиному памятнику. Фатима остановилась за несколько шагов от могилы, будучи не в состоянии идти дальше. Стояла и молча, не отрываясь, смотрела на его большую, в рост, фотографию на камне. Было такое впечатление, будто и мальчик с памятника вглядывался в свою мать: «Наконец, ты смирилась и пришла, моя мама. Я ждал тебя, ты бы знала, как мне тебя не хватает».

Я решил послужить панихиду, хотя на кладбищах, по обычаю, служатся литии. Панихида значительно дольше, зато в ней много проникновенных слов и песнопений. Всё это время, пока я пел, ходил с каждением, Фатима не сходила с места, точно сама превратилась в памятник — только живой, с немигающими и полными слёз глазами. Слёзы стекали по её щекам, она их не вытирала, и только что-то еле слышно шептала губами.

Наконец я закончил службу, очистил кадило и отошёл в сторону. Фатима медленно и тяжело, совсем как древняя старуха, стала подходить к могиле сына. Она вплотную подошла к памятнику, и её глаза оказались вровень с глазами на фотографии. Мать протянула руку вперёд и погладила сына по лицу:

— Прости меня, сынок. Я была неправа, отпускаю тебя, покойся с миром. Никогда не молилась о тебе как о мёртвом, прости, я не умею молиться. Лучше я спою тебе, мой мальчик.

И запела — тихо, проникновенно, продолжая касаться рукой его глаз, его губ, волос. И хотя пела она по-цыгански, я уловил в этой песне что-то очень знакомое, только никак не мог понять что. Поворачиваюсь к Николаю:
— Коля, что она поёт, не пойму никак?
— Колыбельную, батюшка.

Через несколько дней, после воскресной Литургии обедаем в трапезной с отцом настоятелем. Он озабочен вопросом: что подарить мэру на день его рождения? Икона уже была, и картина тоже. Не книгу же ему дарить, на самом деле! Хотя, ведь говорят, что книга лучший подарок?

— Слушай, — советую ему в шутку, — подари мэру бутылку «Хеннесси».
— А что это такое? — Это такой доругущий коньяк, его только олигархи и пьют, мэр будет счастлив. И на вкус он, действительно, так, ничего себе.
— А ты что, его пробовал?
— Да, недавно вот, дегустировал, — и рассказал о том, как меня угощали коньяком в доме у Фатимы.
— Это у какой Фатимы? — встрепенулся мой начальник, — уж, не у бабушки ли Василевской?

И после уточняющих расспросов, он, застонав, хватается за голову:
— Ты хоть знаешь, с кем коньяк-то распивал?
Мне становится не по себе. Помилуй Бог, что же я натворил?
— Запомни! Фатима Василевская, — продолжает поучать мой добрый отец настоятель, — известнейшая в округе колдунья. К ней не только из России, — из-за границы едут. А у нас в городе люди её дом, от греха подальше, чуть ли не за квартал обходят. Представь, если слух пойдёт, что наш православный батюшка на пару с колдуньей, перед которой весь город трепещет, коньяк, что для олигархов, дегустирует! Так что ты уж бать молчи об этом, и никому не рассказывай!

После этого случая я только однажды виделся с Николаем. Он рассказал, что девочка больше не вспоминает погибшего дядю, но причащаться она всё так же не в состоянии, видимо, это беда теперь с ней надолго…

А через пару месяцев я получил самостоятельный приход, и никогда уже больше с ними не пересекался. А ещё, где-то через полгода, разнеслась весть о смерти бабушки Василевской:
— Слава Богу, батюшка, такая страшная колдунья на тот свет убралась, — перекрестившись, с облегчением резюмировал человек, принесший мне эту новость.

Её похоронили рядом с сыном, в одной с ним могиле, я захожу к ним, когда приходится служить в тех местах.

Не знаю, может, она и действительно была такой страшной, но мне, когда кто-нибудь произносит её имя, представляется не властная грозная Фатима Василевская, а старая, раздавленная горем мать, тихо поющая колыбельную песню над могилой погибшего сына. И когда захожу к ним, мне кажется, что я вновь её слышу…

Священник Александр Дьяченко

Продолжение следует…

пожаловаться
Другие статьи автора
Комментарии
Самые активные
наверх