0

«Подарок»

9 мая 1945 — День Победы! Русские люди, мой отец и моя мать

Они, пережив такую беду, делали всё, чтобы нам всего этого не досталось.
Оберегая своих детей от трудностей, отдавая всё самое лучшее нам,
они воспитали из нас эгоистов.
Ну, а уж что мы навытворяли, войдя в силу, на это без слёз смотреть нельзя…
Иерей Александр Дьяченко

Говорят, что всё самое главное человек познаёт в первые пять-шесть лет своей жизни. Именно в эти годы он и учится быть ответственным, смелым, порядочным. Слушает слова взрослых, следит за их поступками и подражает. Часто дурные поступки дети совершают безо всякого злого умысла, они ещё не способны на сознательное зло.

Помню, как мы маленькие глупые пятилетние пацаны, выстроившись друг за дружкой, и соорудив некое подобие знамени, маршировали по военному городку и орали: «Командир полка – нос до потолка, уши до забора, а сам, как помидора»! Это было нашим любимым развлечением.

А командир полка в это время мог, заскочив домой (жил он здесь же, в одной из казённых трёхэтажек) обедать и слушать наше бравое пение. И, он не мстил нашим отцам, и даже не требовал, чтобы те нас выпороли. Хороший был человек, войну прошёл. Простили бы нам такое сегодня?

А ещё помню, что совсем маленьким я уже умел восхищаться женской красотой. В шесть лет смотрел какой-то индийский фильм, ещё чёрно-белый, и влюбился в главную героиню. Название фильма не помню, и имени её тоже, зато помню, какие у неё были огромные ресницы. Моя влюблённость продолжалась до самого конца ленты, пока героиня по ходу фильма не сняла с себя парик, и не стала отклеивать эти самые ресницы. И тогда я впервые понял, что женская красота обманчива.

Красота завораживает и подчиняет себе окружающих, может, поэтому все и хотят быть красивыми. Понятия «красивый» и «счастливый» в нашем понимании уже стали синонимами. И я поначалу думал точно так же, пока не стал свидетелем одной истории. Тогда я только превратился в подростка и уже стал обращать внимание на сверстниц…

И вот в нашу часть прислали нового офицера. Это был высокий, статный мужчина, настоящий военный. Таких строевиков сегодня уже не увидишь, и жена была ему под стать. В том возрасте я уже был способен восхититься женской красотой, и скажу, что таких красавиц в своей жизни я больше не встречал. Она была совершенна. Нужно было видеть, как смотрели ей в след мужчины, в их глазах читалось восхищение. Понятно, что и муж её очень любил. Иногда я встречал их вместе, и видел его отношение к ней.

Прошло какое-то время, и их перевели служить в группу советских войск в Германии, где и случилась эта беда. Попав в аварию, женщина лишилась лица. От прежней красоты уцелели только глаза. Ей реконструировали губы, щёки, брови, а вместо носа на положенном месте из остатков кожи соорудили невзрачный бугорок без переносицы. В те годы пластические операции ещё не были так распространены. Сегодня это сделали бы лучше, а тогда, увидев её новое лицо, я содрогнулся. Но больше всего меня поразило то, как продолжал обращаться с ней её супруг, сколько в его прикосновениях было внимания и ласки. Но если мужчина продолжает любить женщину, даже с таким обезображенным лицом, значит и любит он её за что-то ещё, что не зависит от внешней красоты.

Для ребёнка, особенно когда он любим, его родители самые красивые, сильные и замечательные люди на свете. Я точно так же воспринимал своих родителей, но однажды моя мама, перебирая семейные фотографии, вдруг сказала:
— Не понимаю, что твой отец нашёл во мне? Посмотри на него, ведь он настоящий красавец, а я обыкновенная девчонка из рабочей семьи, таких тысячи. И, вздохнув, продолжила:
— Трудно жить с красивым мужчиной, всю жизнь я вынуждена опасаться, чтобы какая-нибудь красотка не увела вашего отца.

Оказывается, таких посягательств на то, чтобы разорить нашу семью, было немало, но отец, к его чести, неизменно их пресекал. Во всяком случае, мама не знает ни одного случая его измены.
Однажды, это когда отец учился в Москве в военной академии, и уже имел двоих детей, одна из преподавателей академии, дочь известного военачальника, сама сделала отцу предложение. Он отказался, сославшись на нас с сестрой, тогда женщина его успокоила:
— О детях не волнуйся, они будут обезпечены всем необходимым, а твоя жена немедленно получит квартиру в Москве. Отца покупали, обещая ему высокое звание и общественное положение, но он, за что я его уважаю, никогда собою не торговал. Как-то я напомнил ему этот случай:
— Может, зря ты, пап, не согласился, глядишь, был бы сейчас многозвёздным генералом.

Он улыбнулся:
— Мой однокашник, толковый офицер, но такой же, как и я, «сельский хлопчик», учась вместе со мной в академии, пошёл именно таким путём, и женился на дочери самого N. И он назвал мне имя человека, из ближайшего окружения товарища Сталина. И действительно, его оставили при академии, он защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертации, но выше полковника так и не поднялся. Жил в квартире своего знатного тестя, правда того уже не было в живых, но прежние знакомства и связи остались. Его тёщу и жену сильные мира того неизменно приглашали на разные мероприятия и посиделки, его же не звали никогда. На одной лестничной площадке с ними обитал один из руководителей нашего государства времён товарища Брежнева, и не было такого случая, чтобы этот большой чиновник, пересекаясь в подъезде с мужем дочери самого N, хотя бы кивком отреагировал на его «здравствуйте».

Мой товарищ мог проводить жену до высокопоставленной двери, но войти в эти двери он не мог, в глазах тогдашней советской знати мой товарищ так и остался «сельским хлопчиком».

У нас дома, на одной из книжных полок уже много лет стоит фотография из 1948 года. На ней двое молодых солдат, а между ними в простом белом платьице, держа их обоих под руки, стоит моя мамочка. Один из этих солдат, с двумя медалями на груди, это мой папа, а второй, — Женька Войтович, это моя мама его так называет. Женька на год старше отца, на той фотографии ему 23. У него только орденов пять штук, геройский был парень, сам из Бреста. Хотя, орденами тогда удивить кого-либо было сложно, за мамой ухаживал даже один Герой Советского Союза.
– Саша, — рассказывала мне мама, — герой-то он, может, и герой, спорить не стану, только, прости меня, Господи, какой же он был глупый, еле я от него избавилась.

Женька мечтал стать офицером, только вот имелся в его коротенькой биографии изъян, во время войны его близкие три года прожили на оккупированной территории. И не смотря на ордена, ему не доверяли. Так во время мандатной комиссии и намекнули. Женька всё поверить не мог, что ему! — и не доверяют:
— Я же на фронте с 1942-го, причём здесь мои родители?!
Во время вступительных экзаменов он у них там танк "тридцать четвёрку", словно бабочку, танцевать заставил, вот каким асом был, а оказалось не нужен.

А моего отца приняли (мама говорит, командир дивизии за него особо ходатайствовал). И это не смотря на штрафбат и на те же три года оккупации…

Но на той фотографии до времени их поступления в военное училище оставался ещё целый год. Калининградская область, моя мама по комсомольской путёвке приехала работать в один из тамошних горкомов комсомола. До этого она жила в Подмосковье, и всегда была активисткой, даже когда в 1939–ом ее отца арестовали. Никто тогда не стал за него заступаться, самому можно было пропасть, а она, несовершеннолетняя девочка, ещё почти ребёнок, начала добиваться приёма у самого товарища Калинина. Два года писала по разным инстанциям и, в конце концов, своего добилась. Это звучит почти как фантастика, но перед самой войной её, школьницу, вызвали в приёмную Калинина. Там ей сообщили, что дело отца пересмотрено, и его освобождают.

Когда он вернулся из лагеря, уже вовсю шла война. Мой дед, ему тогда уже было за шестьдесят, и без того маленького росточка, был настолько измождён, что его даже не взяли в московское ополчение. Немец подходил к столице, и на оборону Москвы забирали всех. Собрали тогда оставшихся в городе стариков и мальчишек, пятнадцати–шестнадцати лет, и построили на центральной площади. В ополчение взяли всех, кроме моего деда. Лейтенант прошёл вдоль строя, оглядывая своё воинство, и наконец, остановился на самом левом фланге, где и стоял недавний заключённый. Долго смотрел на него, и потом сказал:
— Отец, иди домой.

Шла война. Летом дедушка собирал по берегу речки раковины беззубок, дома их варили и ели, а ещё младший мамин брат, таскал потихоньку с работы крахмал. Он замешивал из него лепёшку и клеил на тело в том месте, где обычно не обыскивают.

Чтобы выжить, нужно было работать, и мама пошла на железную дорогу. На удивление, ей предложили хлебную должность, она стала учётчиком на приёмке вагонов с углём. Угль тогда был самой что ни наесть первейшей ценностью. Топливо получали точно так же по карточкам, как и хлеб. В первую очередь он предназначался для военных заводов, пекарен, госпиталей. И сразу же вокруг неё появились какие-то люди, предлагали за угль и вещи, и мануфактуру, и продукты. Оказывается, в стране, даже в военные годы, найти можно было всё, только это всё было не про всех. Дед тогда сразу предупредил:
— Дочка, смотри, с этими людьми будь осторожна, если что, в лагерь сразу пойдешь, а туда лучше не попадать.

Тогда же на маму, как на учётчика дефицита, обратил внимание и один из секретарей горкома партии. Однажды её пригласили на какое-то партмероприятие, а потом позвали за стол.

Тогда, зимой 1942 года, она узнала как выглядит икра и что на свете бывают разные мясные деликатесы. Каково было ей всё это видеть, если только перед самой войной их большая семья впервые вдоволь наелась белого хлеба. Кстати, перед войной самыми зажиточными, кроме партийных работников, считались ещё учителя, врачи и инженеры.

Секретарь подсел к ней и говорит:
— Деточка, ты держись меня. На твоём месте, да с моими связями, ты каждый день будешь так кушать.

Мама, выждав удобный момент, накинула на себя своё ветхое пальтишко, и бегом домой. Так и не довелось ей в тот раз узнать вкус чёрной икры. Но секретарь в покое не оставил. Однажды специально нашёл её и предупредил:
— Отец-то твой положенную десятку ещё не отсидел, так что, смотри, девочка, станешь упорствовать, завтра же папа снова поедет в тайгу лес валить.

Что было делать? Искать помощь в самом городе? Но кто станет ссориться с всесильным секретарём горкома, и тогда она решается на отчаянный шаг и едет в Москву. Раз секретарь пригрозил репрессировать отца, она и надумала пойти на Лубянку. Утром следующего дня мама уже стучала в дверь заведения, название которого в те годы старались всуе не поминать.

На удивление, в здании на Лубянке к ней отнеслись очень хорошо. Маму принял молодой военный, внимательно выслушал и заверил:
— Девушка, не волнуйтесь, езжайте к себе домой, и работайте спокойно, никто вас не тронет.

Потом, уже восстанавливая события того дня, мама рассказывала, что не успела она из Москвы вернуться, а секретаря горкома партии уже арестовали. И больше его уже никто и никогда в городе не видел.

После войны маме предложили поехать работать в новообразованную тогда Калининградскую область, бывшую Восточную Пруссию. Бабушка, узнав о предложении, сказала:

— Дочка, поезжай, тебе замуж выходить надо, там много ребят, а здесь у нас одни калеки. Там моя мама и познакомилась с моим будущим отцом и его другом Женькой. Женька был человеком основательным и хозяйственным, и на свидания с моей будущей мамой всегда приносил ей что-нибудь покушать, а отец приносил цветы. Внешне Женька был таким же, как и все, ничем особо не выделялся, зато отец в молодости был красавцем. Это обстоятельство маму и смущало, она не могла поверить в его искренность. На её руку и сердце были и другие претенденты, в том числе и офицеры, но эти двое парней ей нравились больше остальных. Только за обоих одновременно не выйти, выбирать нужно одного, но которого? Помог случай.

В секторе учёта, где работала моя мама, пропал чистый бланк комсомольского билета. Эти бланки учитывались, как бланки строгого учёта, и понятно, что ей влетело от начальства. В тот же вечер они договорились встретиться с Женей. Увидев её заплаканное лицо, он стал спрашивать о причине слёз. А когда девушка рассказала о своей беде, то отругал её точно так же, как и остальные. В этот вечер он, собираясь в командировку, думал сделать ей предложение, но, получилось, что вместо предложения отругал. Потом, уже прощаясь, предупредил, что вернувшись назад из поездки, он должен сказать ей что-то очень важное для них обоих. Женька уехал, а мама, проводив его, осталась страдать. И вот надо же было в этот самый момент, возвращаясь с вокзала, ей случайно встретиться с моим будущим папой. Тот, как и его друг, увидев заплаканные мамины глаза, стал её утешать.

Мама вновь рассказала о своей беде, а он в ответ улыбнулся:
— Нашла о чём расстраиваться, не плачь, плюнь на все эти бумажки и выходи за меня замуж.

Мама тогда подумала, что во всей этой, случившейся с ней истории, пожалел её только один единственный человек. И вообще он очень добрый, почему она этого раньше не замечала? И в этот момент она особым женским чутьём поняла, что выйдя замуж за этого парня, будет счастлива. Не смотря на броскую внешность, он надёжный и порядочный человек, и ему можно довериться.

Расписывали тогда в день подачи заявления. Взяв документы, они пошли в ЗАГС, и вышли из него уже мужем и женой. Шёл 1949 год. Так что когда Женька вернулся из командировки, ему уже не пришлось ломать голову в поиске нужных слов, чтобы признаться моей мамочке в переполнявших его чувствах.

Но на их свадьбе он был, и подарил маме большой флакон пахучих духов. Мама рассказывала, что свадьбу они делать не хотели, и тогда их друзья решили организовать её сами. Раздобыли чемодан разных деликатесов, закупили спиртное и дарили каждый, так получилось, духи или одеколон. Подарки стояли на комоде в коробке, а утром папа неосторожно задел эту коробку и она упала на пол. Разбились все флаконы с одеколонами и духами, не уцелел ни один даже самый маленький пузырёк.
– Представь себе, какой стоял запах в нашей комнате. Но я тогда подумала, раз так, значит, семейная жизнь наша будет счастливой.

Так оно и вышло. И я никогда не слышал, чтобы кто-то из них пожалел о сделанном тогда ими выборе. Они шли по жизни, помогая друг другу, переезжая из одного военного гарнизона в другой. Много лет мы служили в Германии, потом в Монголии, пока, наконец, не переехали в Белоруссию, и не остановились в Гродно.

А весной 1974 года, помню, у нас дома раздался телефоны звонок. Я поднял трубку, низкий мужской голос спросил:
— Это квартира N?
Отвечаю: — Да, а с кем я разговариваю?
– Моё имя, мальчик, ничего тебе не скажет, хотя, если твоих папу и маму зовут, — и он назвал мне имена моих родителей, — то, возможно, они рассказывали тебе о днях их юности, и о своих друзьях. Меня зовут дядя Женя.

Я ответил, что:
– Про дядю Женю мне ничего неизвестно, а вот, про Женьку Войтовича я, действительно, наслышан.
Голос в трубке рассмеялся:
— Вот-вот, так оно и есть, именно Женька Войтович. Кстати, — спросил он меня, — ты любишь вяленых лещей?
В нашей семье никто не ел вяленую рыбу, но я, на всякий случай сказал, что люблю.
– Тогда я привезу тебе подарок.

Тем же вечером дядя Женя был у нас в гостях. Он рассказывал, как после демобилизации вернулся в свой родной Брест, и больше уже никуда не уезжал. Выучился по торговой части, и на тот момент руководил в нашей местности сетью ресторанов при железнодорожных вокзалах и аэропортах. Приехав к нам в город, он случайно обнаружил имя отца в телефонном справочнике и позвонил наудачу.

Они сидели за столом, впервые после двадцати пяти лет разлуки. Им было столько же, сколько и мне сегодня, но мне тогдашнему они казались глубокими стариками.

И мне было непонятно, и даже смешно, когда я почувствовал, что папа ревнует мамочку к этому седому толстому дядьке. И что на мою маму, в её-то годы, мог ещё кто-то смотреть такими глазами. А он заехал только на один вечер, и потому не скрывал своих чувств. Женька рассказывал как сложилась его жизнь, о жене, которую, я это понял, он не любил, и о своих дочерях, в которых души не чаял. Годы прошли, они сидели за столом, и для них ничего не изменилось, словно и не было в их дружбе этой трещины в двадцать пять лет.

Дядя Женя остался ночевать у нас, и ночью с ним случился конфуз. Его уложили в зале на нашем старом диване. Когда живёшь в постоянных разъездах, новую мебель стараешься не приобретать. И наш старенький диван, не устояв под дяди Жениным весом, сложился и поймал его в ловушку. После бесплодных попыток самостоятельно выбраться из диванных объятий, несчастный Женька вынужден был звать на помощь. Мы вызволяли его всем семейством, даже и моя помощь потребовалась, уж больно много он весил…

Утром дядя Женя уехал от нас, и больше уже никогда не приезжал, хотя между нашими городами всего-то чуть больше двухсот километров. Может, ему было неудобно за ту смешную историю с диваном, а может по какой-то другой причине. Не знаю. Для моих родителей его визит прошёл "вроде, как бы, и между прочим". Во всяком случае они о нём почти не вспоминали. Только потом я обратил внимание, что все последующие события их жизни стали привязываться к какому-то новому для них времяисчислениию: на до и после Женькиного приезда…

А у меня осталась память о его подарке. Вяленую рыбу в нашей семье действительно никто не любит, даже запаха не переносят. Поэтому мешок с рыбой поставили в мою комнату. И целый месяц мне пришлось в одиночку расправляться со стаей огромных вяленых лещей, виртуозно овладевая техникой отбивания сухих рыбьих хвостов о твёрдый подоконник.

Священник Александр Дьяченко

Продолжение следует…

пожаловаться
Другие статьи автора
Комментарии
Самые активные
наверх