0

«Послание к Филимону»

Русский — это не столько кровь, сколько наша земля и наша Вера

У нас разные предназначения, у Древнего Израиля – мессианское,
а Россия – это врата в Царство Небесное…

Здесь я специально писал о людях нерусских (по крови), живущих на Русской Земле,
и проявивших запредельное для нашего понимания мужество…
Иерей Александр Дьяченко

Однажды, уже под вечер, звонит мне отец Виктор:
– Бать, беда, из Ингушетии сообщили, Вова тяжело ранен. Говорят, напали на их блок пост, ранение несовместимое с жизнью. Врачи сделали что могли, просят молиться.

Володя уже полгода как на Кавказе. Посылали на три месяца, а он ещё на три остался. И всё из-за того, чтобы не сдавать ЕГЭ. В своё время он так и не окончил 11-й класс, и отец Виктор договорился у нас в вечерней школе, что в связи с командировкой Вова пройдёт курс обучения экстерном, а потом вместе со всеми летом сдаст выпускные экзамены.

Провожая Вову на аэродром, батюшка, словно заботливая мать, благословил духовного сына и сунул в руку ему узелок, но не с плюшками, а со школьными учебниками.
– Там в горах гулять будет негде, так что в свободное время не бездельничай, открывай и читай. И помни, у тебя на носу ЕГЭ. Сдашь экзамены, будем думать, где тебе дальше учиться. Молодость проходит быстро, а без образования сейчас никуда.

– Конечно, – делился уже со мной отец Виктор, – высокого бала на экзаменах ему не набрать, но два креста за мужество позволят поступить вне конкурса, лишь бы сдал. Учиться, паразит, не хочет, ему бы только в спортзал. Потом немного замялся, и словно виновато сказал:
– Ты знаешь, Вова на физподготовке сломал штангу.
Я опешил: – Как такое может быть, бать?
– Не пойму, но оправдывается, говорит, мол, не хотел, так получилось.

Батюшка как в воду глядел. Наш ученик «прогулял» по горам все три месяца, и понимая, что от экзаменов ему всё равно никуда не деться, и здесь в Москве его ждут бессонные ночи, упросил командование оставить его ещё на один срок.

И вот теперь наш Вова, добрый ласковый гигант, лежит в коме где-то там, в далёком госпитале с ранением несовместимым с жизнью. Как же так, ведь наши общинники постоянно о нём молятся. Зная, что Вова фактически сирота, бабушки, несмотря на его внушительные габариты, жалеют «мальчонку». В дни, когда батюшка привозил Вову к нам в гости и в трапезной вкуснее готовили, и пироги с утра пекли, чтобы мягонькими угостить, «а как же, чай сиротка». Вова, чувствуя к себе любовь, отвечал тем же. Приедет, обнимется со всеми, ну чисто «сын прихода».

Немедля оповестил всех молитвенников. А у нас есть и такие, что за день всю Псалтирь прочитывают.
– Володя ранен, вставайте на молитву.
Весь свой «духовный спецназ» мобилизовал. Служили молебны в храме, молились по домам. И каждый день созванивались с отцом Виктором:
– Что слышно? Пока вдруг, дней через десять обескураженный батюшкин голос не сообщил:
– Бать, ничего не понимаю, Вова отзвонился, завтра прилетает в столицу.
– Как прилетает, может ему наконец полегчало, и его смогли перевезти в центральный госпиталь?
– В том-то и дело, – Вова абсолютно здоров и не ранен.
– Тогда за кого мы молимся?
– Мне же серьёзные люди сообщили о его ранении.

Я не знал, что и сказать своим, конечно, все очень обрадовались неожиданному Вовиному воскресению, и подобно отцу Виктору пытались узнать, за кого мы все эти дни молились?

Не стану рассказывать, как обрадовались наши приезду «сына прихода», как сидели потом за большим столом в трапезной и слушали его сбивчивый рассказ.

– Да, и рассказывать-то мне особо не о чем. В горах красиво, но скучно, – так иногда постреляем. Мы – в них, они – в нас. Почувствуешь немного адреналин и снова любуешься. Нет, горы – это всё-таки непередаваемо.
А недавно мне вдруг ни с того – ни с сего, пришла замена. Зачем-то рокировку провели. Меня перебросили на другой блок пост, а на моё место прислали моего тёзку, то же Володю. Я уехал, а на моих ребят в ту же ночь напали, и Володю того ранило, и очень даже серьёзно. Боялись что не выживет, но, – и солдат перекрестился, – всё, слава Богу, обошлось, – на днях он наконец пришёл в себя.

Я слушал нехитрый Володин рассказ и только укреплялся в мысли, что не случайно нам в крещении даются имена святых. Каждое имя, что в святцах, – это не просто некое созвучие звуков, это ещё и конкретная личность.
Святой князь Владимир, а наш Володя и был крещён в его честь, – не сомневаюсь, прикрыл нашего друга, не зря же столько людей ежедневно молится о нём, а на его место прислал другого Владимира, о котором при других обстоятельствах никто бы не вспомнил, будь бы он хоть трижды ранен. Вот так премудро обоих и защитил.

Чем дольше живу на свете, тем всё более убеждаюсь:
Нет, без молитвы мы не народ.
Именно мы, кто определяет себя русскими.
Русский, в моём понимании, – это не столько кровь, сколько наша земля и вера.
Не будь бы у нас нашей веры, и нас бы не было.
Не стану сравнивать Древний Израиль с Россией,
у нас разные предназначения, у Древнего Израиля – мессианское,
а Россия – это врата в Царство Небесное.
Мы и начало своё полагаем с Владимирской иконы Пресвятой Богородицы.
Русская кровь – необычная кровь, в ней смешалось такое множество племён и народностей!
Начни разбираться – и концов не сыщешь.
Многие наши князья вышли из Золотой Орды.
Приходили к великому князю Московскому, принимали православие,
присягали на верность новой родине, и служили ей верой и правдой.
Даже в государи наши предки готовы были принять кого угодно,
но всегда ставили одно условие – креститься в нашу веру.
В смутное время и Лжедмитрия приняли, и на польского королевича Владислава соглашались,
да те надежд не оправдали и остались католики со своими интересами.

Помню, в Черногории мы разговаривали на эту тему с Милорадом, человеком незаурядным и очень верующим. Мы сидели на террасе вилы Круна в Сан-Стефано, пили кофе и говорили о Сербии, и о том, как в своё время гнали турки нашу веру. А потом я вспомнил и рассказал ему такую историю:

– У нашего государя Павла был камердинер и брадобрей, мальчик турчонок, взятый в плен на войне с турками, звали его Кутай. Со временем мальчик Кутай превратился в графа Кутайсова, одного из богатейших людей империи. Его младший сын Александр, получается турок наполовину, начал служить России с 15-летнего возраста сразу в чине полковника. В 22 уже генерал, командир артиллерийского полка, принимает участие в войне с Наполеоном. Благодаря действию его артиллерии наши одержали победу в сражении при Прейсиш-Эйлау.

Представляешь, в наше время тысячи молодых офицеров, начиная служить, мечтают о генеральских погонах, а граф Александр Кутайсов с этого звания практически начинал. Казалось бы, ну что ещё надо, молод, высок чином, богат, хорош собой, успел отличиться в сражениях, заслуженно отмечен высокими боевыми наградами. Казалось бы, всего достиг, хватит, прячься от войны, развлекайся в имении с крепостными девушками. Никто не осудит, заслужил. А он едет в Европу учиться военному делу и к своим двадцати восьми становится командующим русской артиллерии. И в этом качестве принимает свой последний бой при Бородино.

Наполовину турок, один из пяти русских генералов, сложивших головы за Россию на поле Бородинском. Герой Отечественной войны 1812 года. Читаю отзывы современников об отце и сыне Кутайсовых, насколько презрительное отношение к хитрому фавориту, за четыре года из холопа ставшего графом, настолько восхищение и всеобщая любовь к его сыну, юному русскому генералу. Причём любили его все, и генералы и низшие чины.

Вот, кстати, тоже тема для размышления. Наполеон пришёл в Россию, в страну, где официально существовало рабство, и где рабы встали на защиту отечества вместе со своими господами. Казалось бы, вот подходящий момент к бунту, так нет же, крепостные сами создают партизанские отряды и воюют с французами. Значит, что-то связало господ и рабов воедино в такой трудный для отечества час.

Милорад внимательно меня выслушал, а на следующий день, когда мы уже возвращались после Литургии в одном из храмов, стоявших высоко в горах, он остановился рядом с руинами заброшенной усадьбы на берегу моря.
– Пойдёмте, – пригласил он нас, своих спутников, – здесь родник, наберём воды. Мы перешли дорогу и спустились к морю. Остатки старого каменного дома уже совсем заросли, и если бы Милорад не стал объяснять как был устроен дом, мы бы и не поняли, что когда-то здесь жили люди. Но главное заключалось не в руинах даже, несмотря на их живописность, а в том как был оформлен родник и территория к нему прилегающая. Возле самого родника установлена мемориальная доска. Этот родник–памятник был устроен на месте бывшей усадьбы потомками тех, кто когда-то здесь жил. Эти потомки давно переехали в Австралию, но старую усадьбу не продали и сохранили за собой. Зачем, интересно?

– В Черногории мало плодородной земли, пригодной под огороды и виноградники, кругом одни горы. Потому земля у нас всегда была в цене. Но где бедным крестьянам найти столько денег? И появилась такая традиция: посылать на заработки кого-нибудь из сыновей. Сбрасывались, покупали билет на корабль и отправляли человека куда-нибудь в Америку. Он оставался там и работал, а всё заработанное отсылал сюда, на родину. Они трудились на чужбине всю свою жизнь и, как правило, никогда больше не видели близких, но ради семьи жертвовали собой. Потом только, может через многие годы, по случаю, их косточки привозили из далёкой Америки и хоронили в родной земле. И вся семья, от мала до велика, знала цену земли, на которой они жили, и которая их кормила. Видите, люди давно уже уехали от нас, а продать усадьбу рука не поднимается. Это всё одно, что душу свою продать.

В веке двадцатом, многое переменилось, изменилось и наше отношение к Вере, и друг к другу, но, не к Отечеству. И Великая Война во многом тому подтверждение. В советские годы у нас не стало отличия между рабами и господами, все, в основном превратились в рабов, просто среди всех были те, кто на время допускался к власти. Хотя быть в то время у руля значило очень много и сулило немалые выгоды. В частности, человек у власти мог спрятать своих детей от войны, но, и это удивительно, дети многих военачальников и партийных работников воевали на фронте наравне с остальными.

Мой отец рассказывал, что в январе 1945 к ним в танковую бригаду пришло новое пополнение молодых офицеров, в основном на должности командиров взводов. Воевали ребята отчаянно, но даже среди них выделялся один девятнадцатилетний лейтенант. К весне он уже имел два ордена «Отечественной войны», а за бои в Берлине стал Героем Советского Союза. В 1946 году при передислокации их бригады, когда погрузив танки на железнодорожные платформы, они уже было тронулись в путь. Этот лейтенант, отстав от поезда, побежал по платформе, чтобы запрыгнуть в вагон, но сорвался и угодил под колёса. Через некоторое время, уже к месту их нового расположения за его телом приезжал отец. И только тогда мы узнали, что воевали вместе с сыном тогдашнего "мэра" Москвы.

Это уже было в самом конце войны, тогда и воодушевления было больше, и награды давались щедро, не то, что в самом начале, когда немец подошёл к столице. Тогда многие растерялись, неужто Гитлер победит? Население столицы и многие госучреждения уже покинули город, и вот в этой сложнейшей обстановке, когда уповать осталось только на Бога, под Москвой произошло самое настоящее чудо.

Второе Бородино, только в неизмеримо большем масштабе. Сколько тогда полегло народу, сколько было подлинного героизма, но награды доставались единицам. Имена тех героев у многих из нас на слуху, особенно у моего поколения, но молодые их уже не знают. Хотя, имя генерала Панфилова, наверное, назвать смогут.
Но мало кто знает, что в опубликованном в газете указе от 12 апреля 1942 года о присвоении звания Героя Советского Союза генералу Панфилову значились ещё несколько имён, и среди них имя рядового Дыскина Ефима Анатольевича, наводчика 37-ми миллиметрового орудия 3-й батареи 694 истребительно-противотанкового полка. 18-тилетнего мальчика-еврея из глухого местечка Брянской области, студента второго курса Московского института истории, философии и литературы.

Полк, в который входила батарея рядового Дыскина, был придан в помощь армии генерала Рокоссовского. В тот день на участке, где расположилась третья батарея, немцы пошли в атаку в сопровождении двадцати танков. Наши и подготовиться толком не успели, как три из четырёх орудий вместе с обслугой уже погибли.
В орудийном расчёте по штату полагалось двое наводчиков, правый и левый. Дыскин выполнял обязанности второго, но основной наводчик погиб в самом начале танковой атаки и ему пришлось вести бой самому. Вместе с товарищами, которые по очереди погибая, или получая ранения, выбывали из строя, Ефим сжёг четыре танка, а потом остался один. Практически в одиночку, будучи трижды раненым он подбил ещё три танка. Получив четвёртое ранение, солдат потерял сознание, но оставшиеся немецкие танки повернули назад.

Когда уже в начале 1960-х годов маршал Жуков рассказывал о битве под Москвой, он вспоминал панфиловцев, Зою Космодемьянскую. А когда его попросили назвать имя простого солдата, подвиг которого, остался в его памяти навсегда, Георгий Жуков назвал имя рядового Дыскина, и сказал, что до сих пор помнит как подписывал представление о его посмертном награждении.

Даже газетчики, имея устные свидетельства очевидцев боя, не решились давать по горячим следам материал о подвиге солдата в центральных газетах, опасаясь, что это утка, и только когда вышел указ о присвоении ему звания Героя, Илья Эренбург написал о нём очерк.

Но Дыскин не умер, три года он провёл в госпиталях, где его буквально собирали по частям. Раны долго не заживали, а молодому способному парню нужно было чем-то занять свою голову. За время лечения он умудрился сдать экзамены за курс медицинского училища и поступить в военно-медицинскую академию. Герой прожил долгую счастливую жизнь, стал профессором академии, генералом медицинских войск, и воспитал множество военных врачей.

Я видел несколько фотографий Ефима Анатольевича, и вид у него, поверьте, совершенно не героический. Худенький, небольшого роста. А каким же он был тогда?! В тот день, 17 ноября 1941 года, когда единственная уцелевшая зенитка, приспособленная по стрельбе по наземным целям, с единственным уцелевшим солдатом, 18-летним четырежды раненным мальчиком-евреем, вчерашнем философом первокурсником, обороняла штаб армии Рокоссовского? Вы когда-нибудь слышали, с каким рёвом несётся танк в атаку? А когда их двадцать?

Понятно, что Ефим не был православным, в лучшем случае он мог в детстве посещать молитвенные собрания в синагоге, но он знал, что Россия – это его отечество и защитил его. А мужество солдата меряется не столько мышцами и ростом, сколько каким-то его внутренним несгибаемым стержнем, что ли. И любовь к родине и своему народу — не пустые слова.

Я рассказываю об этих людях, графе Кутайсове и Ефиме Дыскине, живших в разное время не случайно. С одной стороны, как можно их сравнивать, ведь они такие разные, один аристократ, другой местечковый подросток. Но между ними есть и много общего, оба они по крови люди нерусские, оба, волей судьбы в таком юном возрасте, став артиллеристами, воевали за Родину, в конце концов, оба дослужились до генеральских погон, и самое главное – и тот, и другой стали нашими национальными героями. История России богата на такие примеры.

В своё время я познакомился с бывшим Володиным командиром, с которым они воевал во вторую чеченскую кампанию. Его командир, в своё время, будучи лейтенантом, только-только окончившим училище, вместе с группой молодых бойцов должен был оборонять от моджахедов какую-то высотку. Но когда его солдаты увидели вышедших из леса бородатых обкурившихся мужиков, то испугались так, что никто из них не смог сделать ни единого выстрела.

– Даже ногами их бил, пытаясь привести в чувство, – безполезно. Бандиты подошли и зарезали их, словно баранов. Я стоял с лимонкой в руке, и готов был в любую минуту разжать кулак. Зарезали пацанов и пошли дальше, а меня не тронули.

Зря они это сделали, такие свидетели превращаются потом в безпощадных мстителей.

Но вопрос, почему те мальчишки так испугались? Почему не боялись их ровесники: граф Кутайсов, рядовой Дыскин. Куда ушёл дух, превращавший мальчиков в богатырей?

У нас в соседнем городке чуть ли не в самом центре стоит бывший храм, вернее то, что от него осталось. Он был построен на месте бывших захоронений, в том числе и воинов, умерших от ран, полученных в битве при Бородино. Когда церковь взрывали, а это было в семидесятые годы прошлого столетия, – уничтожили и воинские захоронения. Рассказывают как мальчишки гоняли в футбол черепами героев Бородинского сражения. Вместе со взорванными храмами мы теряли веру и отрекались от отечества. Народ, созданный Церковью, рассыпался на множество автономных монад, каждая из которых зажила собственной независимой жизнью.

Помню, ещё в самом начале восьмидесятых, я тогда служил в армии, мы с ребятами копали траншею, а она постоянно наполнялась водой, и мы были вынуждены часами вычерпывать её вёдрами. От этого рядом с траншеей образовалась большая лужа. Однажды во время перекура смотрю, а наш сослуживец Анвар из Ташкента, до того мирно дремавший на травке вдруг вскочил, словно ужаленный, и бросился с кулаками на Витьку, высокого жилистого парня из Камышина. Тот в это время стоял и мочился в ненавистную нам рукотворную лужу. Нужно было видеть, что представлял из себя Анвар, чтобы понять всю безперспективность этой затеи. Маленький толстый, словно медвежонок коала, смешно ругаясь по-узбекски, петушком наскакивал на большого сильного Витьку.

– Ты чего, Анвар, с ума сошёл?! – кричит Витька, – какая тебя муха укусила? – А ты, что делаешь, – захлёбывается медвежонок Анвар, – ты зачем в воду гадишь, это же жизнь, это драгоценность!

– Уймись, чудак. Это у вас в Узбекистане вода драгоценность, а у нас её полно, одна Волга чего стоит, – разъясняет ему Витька положение дел с нашими водными ресурсами.

Да мы всей страной давным давно в реки канализацию спускаем, и ничего. Привыкли…

Мы долго ещё со смехом вспоминали тот случай, а вот в этом году, когда нас накрыла жара, я вновь вспомнил об Анваре. А ведь, действительно, драгоценность. И не только вода.

Мне часто приходится ездить на большие расстояния, и не было ещё такой поездки, чтобы я не видел наших мужиков, выходящих из припаркованных на обочинах автомобилей, и справляющих нужду, здесь же, никого не стесняясь. Казалось бы, лес рядом, пройди метров пять, хотя бы для приличия, и пожалуйста, делай своё дело.

Поначалу я всё это объяснял всеобщим безкультурьем, а совсем недавно, буквально этим летом, вдруг понял, в чём тут дело. Помог случай…

В дни, когда было очень жарко мы, как и большинство наших соседей, по вечерам ужинать выбирались на балкон. И вот однажды подъезжает старенькая девятка с транзитными номерами и из неё выходит молоденький совсем ещё парнишка. Подходит к нашей пятиэтажке и начинает с кем-то громко переговариваться. Мы слышим:
– Вот, машинку взял, давно уже хотел.

Поговорил, потом вернулся к своему жигулёнку, повернулся к дому спиной и помочился у всех на глазах. Основательно так, по-хозяйски, никого не стесняясь, и до меня дошло. Ведь это же демонстрация права! Человек, может даже, не отдавая себе отчёт, в том что он делает, заявляет всем окружающим: «я стал собственником, и теперь имею право делать то, что считаю нужным».

В своё время я ещё мальчишкой слышал от старожилов, как у нас в Белоруссии вели себя немцы. Они не только не стеснялись голыми мыться на виду у всей деревни, но и справлять всякую нужду. Немцы победили и имели на это право, и тех аборигенов неудачников, кто стоял рядом, не считали за людей.

Что винить этого мальчика, в детстве своём он играл с друзьями на берегу речки, они жгли там костры, копались в глине, загорали на песочке, а теперь этот берег частная территория и проход туда запрещён. На дачу они ходили с отцом дорожкой через лес и большой луг, а теперь лес перегорожен, луг частная территория, и чтобы теперь им попасть на дачу приходиться делать крюк в несколько километров. Везде вдоль улиц его детства повырастали высоченные заборы, люди бояться друг друга и стараются отгородиться от остального мира. Его отечество расхватали и поделили в собственность у него на глазах. Но если кто-то имеет право, то почему бы и ему не стать господином? А машина, это уже статус.

Перед отъездом в очередную командировку Володя заехал к нам.
– Ты снова в горы? Даже не отдохнул путём.
– Скучно мне здесь, бать, пресно как-то. Наверно война – это мой путь, я воин и мне на роду написано воевать.
– Береги себя, друг.
– Что значит, береги? Прятаться за спины других? Я так не умею.
– Да, хотя бы на рожон не лезь. Он пожимает плечами:
– Ты знаешь, я разучился бояться. Раньше перед боем хоть какой-то мандраж испытывал, а сейчас ничего, душа словно камень, даже не по себе как-то.
– Ты с психологом по этому поводу не советовался?
– А что психолог, ему главное, чтобы у тебя «крышу не снесло» и чтобы ты по своим не начал стрелять.
– Неужто такое бывает?
– Война штука непредсказуемая. Да и деньги нам с той стороны предлагают такие, что с нашим довольствием не сравнить. Поймав на себе мой тревожный взгляд, Володя улыбается:
– Бать, за меня не беспокойся, у меня есть вы с отцом Виктором, наши бабушки. Мне есть куда возвращаться.

Проводив Володю до калитки, благословил его и долго смотрел ему вслед. И представил, не дай Бог, начнись сейчас большая война, кто пойдёт воевать за отечество? Рабы или господа? И вообще, пойдёт ли кто-нибудь? Что защищать мальчику, которому нечего огораживать?

На днях перечитал послание апостола Павла Филимону, и меня осенило, да ведь это же к нам послание, к нам сегодняшним!

Апостол отправляет к своему духовному сыну Филимону другого своего сына, Онисима. Когда-то раб Онисим бежал от своего господина Филимона, но встретился с Павлом и стал христианином. Апостол Павел вновь отсылает Онисима к бывшему господину, но уже не как раба, а как «брата возлюбленного». Равного к равному: «Ты же прими его, как моё сердце».

Мусульмане называют нас «людьми Книги»,
а я бы нас, русских, назвал «народом Чаши».

Помню как было в армии, попробуй, задень какого-нибудь горца.
Тут же за него земляки заступятся, а у нас такого нет.

И понятно, что нет, кто мы друг другу?
Земляки? – Ну и что?
Учились в одной школе, ездили одним троллейбусом? – Ну и что?
Спим в одной казарме? – И дальше?

Чтобы встать на защиту другого, нужно этого другого любить,
словно самого дорого тебе брата или сестру.
Братьями и сёстрами мы стали когда-то через Чашу,
а когда забыли о ней, то и превратились в народонаселение.

Потому и не перестаёт звучать призыв:
– Пора вновь возвращаться к Чаше и становится братьями.
Другого пути у нас нет, и времени на раскачку уже нет.
Пока ещё звучит…

Моя хорошая знакомая рассказывала, как пару лет назад (в год Китая в России), возила очередную китайскую делегацию – по историческим местам. В тот раз они ездили автобусом в Оптину пустынь. А до неё от Москвы несколько часов ходу. Китайцы смотрят и смотрят в окно, и вдруг она замечает, как у некоторых на глазах выступают слёзы.
– Что-то случилось? – безпокоится моя знакомая.
– Нет, отвечает один из китайцев, просто мы едем уже столько времени, а нам почти не попадаются обработанные поля. Столько пустующей земли, – видеть это невыносимо больно.
– Ой, – вздыхает с облегчением русский гид, – не расстраивайтесь, видимо эта земля неплодородная, так что нет смысла на ней что-то и сажать.
– Девушка, – отвечает ей всё тот же китаец, – вы отдайте эту неплодородную землю нам и мы превратим её в цветущий сад.

Слушаю её рассказ и думаю:

Всю жизнь на нашу землю кто-нибудь да засматривается.
Так было, и так будет всегда.
Чтобы иметь Отечество, нужно ещё иметь и право его иметь.

Священник Александр Дьяченко

Продолжение следует…

пожаловаться
Другие статьи автора
Комментарии
Самые активные
наверх